Книга Наперекор моим ошибкам, страница 137 – Дина Сдобберг

— Ну, ты же помнишь про свадьбу Сабира? Ну, когда Кира всё же решила выйти за него замуж по-своему? — напомнил я. — Наш Мавр, который сроду ни на что внимания не обращал, любые приметы раскладывал на очевидные основания... Да он даже, если чёрная кошка дорогу перебежала, шёл себе спокойно дальше. А вот свадебную рубашку жены сжёг, мол если хранить, то обратно уйдёт. И Шаман, этот вообще ни в Бога, ни в чёрта никогда не верил, всегда говорил, что не верит во все эти суеверия, мол дичь это всё. Только вот те угли не поленился отвезти и аж в реку выкинуть.

— И это стало основанием для тебя самого поверить? — Булат наоборот, всегда верил, что есть много чего, о чём мы не можем даже догадываться.

— Я не верю, я просто боюсь. — Пытался разобраться в своих чувствах я. — До усрачки, как никогда. Вот не поверишь, даже в первый контракт так не боялся. И потом, уже зная, что и как может быть. Даже когда, помнишь, отбили опорник, а потом наших откинули и мы остались. Словно в норе. Без связи, считай без бк. Про перспективы всё было ясно, а вот страха не было. А сейчас есть. И вроде получается Маринку вернуть. Медленно, почти не дыша. У нас же с ней всё на паутинке держится. Мы словно сквозь минное заграждение пробираемся. Любая мелочь может всё разрушить. Мне кажется, что всё настолько шатко, что даже сквозняка не выдержит. И главное, непонятно, откуда этот сквозняк прилетит.

— Твои слова о девушке и сами по себе не мелочь и не сквозняк, — напомнил мне Монгол. — Я тебе сколько раз говорил, что даже если всё так, как ты видишь, забудь. Ветер и вода вымоют её из твоей жизни. И следа не останется. А уж пожелания... Я верю в то, что мир не допустит такого поскудства. Слишком она светлая. Но слова были сказаны и не единожды. Когда, где и как они вылезут, только небу ведомо.

— Да даже просто если она узнает, что я нёс... - слов подобрать не получалось.

— Тебе нужно самому всё ей рассказать, — строго произнёс Монгол.

— На каких говоришь травках ты свои чаи готовишь? — с сомнением принюхался я к кружке. — Или ты в своём наркоконтроле ещё и добычу пробовал систематически? Сам слышишь, что несёшь?

— У нас, когда в сердцах проклял кого-то, и ощущаешь за это свою вину, то нужно идти и просить прощения. Честно признаться перед человеком и повиниться за свою вину, — сделал большой глоток Монгол. — Иначе никак. Считай это обрядом, чтобы твои слова без последствий остались. Ну или если и ударили, то по тебе.

— Булат, ты как себе это представляешь? — сжал виски я. — Я за одну встречу по пьяни такого ей наговорил, что она до сих пор чувствует себя... Уже не раз и не два всплывало от неё вот это грязная, продажная, чего-то недостойная. А тут я признаюсь, что три года! Три! Я поливал её отборным матом, сам где только не был, но её называл тухлой дыркой и вслух желал, чтобы её семеро еб@ли и порвали всё на британский флаг? И что все мои друзья с моих же слов долгое время считали её просто шлюхой? Шкурой, готовой за бабло на всё, что угодно? И ноги раздвинуть, и оговорить, и подставить? Знаешь, мне кажется, что вот здесь, даже у Маришки терпение закончится. И она не то что со мной больше разговаривать не станет, она при виде меня на другую сторону улицы переходить станет. И не смотри так намекающе. Даже Мотька не поможет.