Книга В ад с чистой совестью, страница 80 – Надежда Волгина

В который раз перечитала стихотворение, а мысль все не проявлялась. Вернее, она ускользала, как только я пыталась ухватить ее за хвост.

Давай, Анфиса, думай. Ты же писательница, ну, или стремишься ею стать. Что тут не так? Все дело в последних двух строчках, уверена. Почему мне кажется, будто их писал не Владимир? Вот она! Зацепка! Писал Владимир… Он их сам придумал… И именно он сочинил последнюю строку: «И совесть свою там предатель найдет».

Эврика! Я поняла, наконец, что меня так сильно смущает? Владимир сам себя называет предателем! Получается, что под конец он раскаялся в содеянном и попытался хоть как-то это исправить. Правда, сделал это достаточно странным способом, хотя он-то, скорее всего, быстро бы нашел клад, если бы не проклятие.

Проклятие… Все дело в нем. Владимир был проклят дважды! Один раз — когда нашел клад, а второй раз — когда погиб его друг. Именно поэтому он ничего не помнит. Одно проклятие мешает другому. Скорее всего, он даже не помнит, что начал раскаиваться еще при жизни, что именно это и отравило ему существование. Тогда, странно, что он просто не отдал клад семье друга. Зачем нужно было его прятать?

Внезапно, я поймала себя не мысли, что верю в существование клада. Я рассуждаю так, как будто он есть на самом деле. Раньше — то все приписывала больному воображению призрака, его самодурной прихоти. А теперь уверена, что мы на правильном пути, и осталось совсем чуть-чуть.

— Ну, где ты там? — задала вопрос пустоте. — Почему не появляешься, когда так нужен?

— Я тут…

Владимир появился в соседнем с моим кресле.

— И… был тут все время?

Дала же себе слово не думать об этом и не смущаться. Почему же сейчас подумала именно о том, что он мог видеть нас с Германом, отвлекаясь от мыслей о кладе?

— Не дури, — угрюмо произнес Владимир. — Не смотрел я на вас.

— Но ты был?..

Если он находился в доме, то мог все слышать. Я мгновенно покраснела. Видно, не настолько было все равно, как я полагала сначала. Даже присутствие призрака, молчаливого и видного только мне одной, казалось кощунственным.

— Да не было меня тут, успокойся, — в голосе Владимира угадывалось раздражение. Он не смотрел на меня и выглядел то ли жутко сердитым, то ли ужасно расстроенным. — Хотел расстроить твои планы сначала, но потом передумал…

— Как это расстроить планы? Зачем?

Я перестала понимать, о чем он говорит. Какое вообще ему дело, с кем я встречаюсь? И какое право он имеет вмешиваться в мою личную жизнь?

— Зачем ты хотел расстроить мои планы? — требовательно спросила я, пытаясь поймать его взгляд, который он все время отводил. — Неужели не понимаешь, насколько это для меня серьезно? Я его люблю, понимаешь? Люблю по-настоящему, на всю жизнь.

Именно сейчас я поняла, что так и есть, что никого больше не смогу полюбить так, как Германа. Если нам суждено расстаться, что ж, в утешение мне останутся воспоминания о нашей любви. Но забыть его я не смогу никогда, и так полюбить уже тоже больше не смогу.

— Вот поэтому и не стал… Не зверь же я, — наконец-то он посмотрел на меня, и в глазах его я прочитала вековую усталость, замученность.

— Что с тобой? — Моментально мне стало жалко его, захотелось помочь этой загубленной душе.

— Хочу, чтобы поскорее все закончилось…

Он больше ничего не сказал, но я поняла, что в этих нескольких словах кроется гораздо большее. Он не просто хочет, чтобы все поскорее закончилось, он хочет уйти отсюда, забыть столетние мытарства, получить, наконец, прощение и, хоть так, но изменить свое прошлое.