Книга Фиктивный брак. Бриллиант напоказ, страница 53 – Ляля Либерман

Он усмехнулся. Без радости.

— Очень удобно, когда у тебя есть лёд. Там всё честно. Больно — значит, встаёшь. Упал — снова встаёшь. Есть правила. Борта. Время периода. Это проще, чем жизнь.

Теперь я уже не просто понимала его. Я видела логику, в которой он рос. Потеря. Тишина. Порядок как единственный способ не развалиться.

— Я привык к дистанции. Знал, если подпустить слишком близко, то можно потерять, — продолжил он. — Или это сломается. Или тебя этим ударят. Поэтому легче держать дистанцию, заранее.

Он поднял взгляд на меня.

— С тобой я начал делать то же самое.

Я не сразу ответила. Внутри было тихо. Без привычной обиды и желания немедленно спорить.

— Поэтому ты был таким холодным, — протянула я. Дошло, наконец.

— Да.

— Потому что боялся?

Он кивнул.

Артур Демидов. Хоккеист. Человек, который выглядит так, будто ничего не боится.

— Да, — повторил он.

И вот это «да» оказалось, пожалуй, самым честным из всего, что я слышала от него.

Я встала, сама не до конца понимая зачем, подошла к окну и остановилась рядом. Не слишком близко. Город внизу светился спокойно и отстранённо.

— Ты мог бы сказать это раньше, — тихо произнесла я.

— Мог бы.

— И?

Он посмотрел на стекло.

— Не сумел.

Это было так по-человечески, что я даже улыбнулась. Грустно. Почти нежно.

— Знаешь, что самое неприятное? — сказала я.

— Что?

— Я уже успела решить, что ты просто бездушный чурбан. Робот.

Он тоже чуть усмехнулся.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Я прямо всерьёз так решила. Очень литературно. С холодом, системой, пунктами, подписью и всем остальным.

— А сейчас?

Я подумала.

— Сейчас мне стыдно.

Он повернулся ко мне.

— Не надо.

И снова — не приказ. Спокойная фраза. Бытовая. Я посмотрела на него. Уязвимость делает человека не слабее. Иногда, она делает его почти невыносимо привлекательным. Не в лоб. Не как в романах, где после признания сразу начинается музыка. И все обо всём догадались. Нет.

Просто в какой-то момент тебе становится важно, как он стоит, как говорит, как молчит после трудных слов.

— А я? — спросила я тихо. — Я для тебя тоже сначала была просто удобным решением?

Он некоторое время молчал.

Я уже знала, что это хороший знак. Он не молчал, чтобы уйти. Он молчал, чтобы не соврать.

— Сначала — да, — сказал он. — Потом стало сложнее.

Я не отвела взгляд.

— Когда?

Он чуть пожал плечами.

— Когда ты перестала вести себя так, как должна была по контракту.

Я рассмеялась.

— Отличная характеристика.

— Это правда.

— Что именно я делала не так?

Он посмотрел на меня прямо.

— Всё. Спорила. Смотрела. Шутила не к месту. Злилась открыто. Не боялась выглядеть странной. Не пыталась понравиться. И всё время напоминала, что ты живая.

Последние слова прозвучали тише.

Я почувствовала, как внутри у меня медленно, почти осторожно расправляется что-то, давно сжатое.

— А ты? — спросила я. — Ты понимаешь, что сейчас сделал?

— Что?

— Сказал мне слишком много честного за один вечер.

Он кивнул.

— Понимаю.

— И как тебе?

Он посмотрел на меня так, что мне впервые за всё это время захотелось не защищаться.

— Неудобно, — честно признался он.

Я улыбнулась.

— То есть ты всё-таки человек.

— Иногда. Немного.

Мы помолчали. Впервые это молчание не давило. В нём не было контракта, дистанции, тех бесконечных правил, которые так старательно строили вокруг нас. Были только два человека, которые наконец перестали прятаться друг от друга хотя бы на один вечер.