Книга Наследник $$$ уровня 2, страница 42 – Андрей Еслер, Сириус Дрейк

Кажется, пришло время поговорить.

* * *

К ночи дом затих, и я засел в кабинете с газетами. Их набралось столько, что хватило бы растапливать камин неделю кряду.

Читать всё это было занятием для любителя себя помучить, но я читал. Хотел знать в лицо то, чем меня бьют.

За пару дней история обросла мясом и расползлась повсюду. Поминали меня уже не одни бульварные писаки, подтянулись и солидные издания, до того брезговавшие сплетнями. Где-то судили строго, где-то снисходительно, кто-то лепил карикатуру, кто-то прятал яд за обтекаемым слогом, но к одному сходились все. Младший дэ Фуэго мразь, каких поискать.

К мелочи я притерпелся. Тело набедокурило, спорить глупо, да и стара как мир песня про загулявшего маменькиного сынка, не нова даже в этом сонном краю.

Но одно не отпускало.

С полосы смотрела женщина в кресле-каталке. Верона Руис, продавщица цветов, которой пьяный наследник год назад переехал ноги и укатил в ночь, даже не притормозив.

Она рассказывала, как жила до и как существует после, как по утрам её перекладывают в кресло чужие руки. Ни разу не помянула мою фамилию в сердцах, а читатель сам дорисовывал негодяя. Чисто сделано.

В прошлой жизни я вытаскивал репутации и погрязнее. Топил соперников, отмывал проштрафившихся министров, гасил скандалы, от которых несло на весь город. Ремесло знакомое до зевоты. Но там, где есть живая жертва, да ещё в кресле, да ещё такая, что не брызжет слюной, а тихо доживает свой век, любой ответный выпад по газетам лишь подбросит им дров. Тронь её хоть словом, и сам обратишься в чудовище из её рассказа.

Откупиться, сунуть денег и тем заткнуть рот? Так это и есть признание вины. Покаяться через ту же прессу, голосом исправившегося наследника? Фальшь, в которую не поверит и младенец.

Я отложил газету и потёр переносицу.

Чудно всё складывалось. Виноват не я, ноги той женщине поломал прежний хозяин этого тела, пока я ещё сидел в своём кабинете. А расхлёбывать мне. И, что занятнее всего, бросить как есть рука не поднималась. Даже не из страха за репутацию, а как-то иначе. Сидит в кресле живой человек по вине того, чьё имя я ношу, и деться от этого некуда.

Газетную войну так не выиграть. Помочь могло одно, разобраться с самой женщиной, лицом к лицу, и по-человечески. Минуя и юристов, и газетные полосы.

С тем я и уснул, благо думать на свежую голову всегда выходит толковее.

Утром меня отыскала Мария. В руках она держала тонкую папку, а на лице плохо пряталось торжество.

— Накопала, — она опустилась напротив и раскрыла папку. — Верона Руис, тридцать один год. После аварии перебралась из центра на дальнюю окраину Фаворы, снимает комнату вместе с младшей сестрой. Сестра при ней и сиделка, и кормилица, тащит обеих на жалованье швеи.

— А деньги? — подал голос я. — Семья ведь откупилась.

— Откупилась, и щедро, разом и сразу, — Мария качнула головой. — Только всё растаяло. Операции, лечение, кресло, потом долги по новой. Сейчас перебивается с хлеба на воду.

Картина выходила паршивее некуда. Тело наследило, родня замяла, сунув денег, а дальше женщину бросили тащить в одиночку. Дёшево и сердито, в духе этой семейки.

— И вот ещё что любопытно, — Мария понизила голос и подалась ближе. — Несколько дней назад к ней захаживал один человек. Назвался журналистом, выспрашивал про аварию. Соседка его приметила, говорит, улыбчивый такой, одет вроде заезжего туриста, а зубы белые-белые, прямо фарфоровые.