Книга Системный фермер. Том 3, страница 115 – Алексей Аржанов, Михаил Майоров

Я мысленно обратился к системе за отчётом.

/Объект: семенной порошок неопознанной культуры./

/Состав: крахмал, растительный белок, следы масел./

/Питательная ценность: высокая. Готов к употреблению без обработки./

Я медленно опустил коробочку. Крахмал и белок. То есть, считай, готовая мука, уже смолотая, прямо из растения. Чтобы получить муку из пшеницы, её надо вырастить, отвезти на мельницу, смолоть. Целая цепочка работ, на каждой из которых что-то теряется. А тут зерно само вызрело в порошок, расфасовало его по коробочкам, и оставалось только вскрыть скорлупу.

В голове у меня уже складывалось слово, которым я это растение назову. Мучник. Раз из него мука сыплется, то и зваться ему мучником.

Дома я высыпал содержимое двух коробочек в миску. Порошка вышло на две пригоршни, и Элиза, сунувшаяся под руку, разочарованно протянула, мол, и хлеба-то из такой малости не выйдет. Я долил в миску воды, бросил щепоть соли и стал месить.

Серая вязкая масса набухала прямо под моими пальцами, ползла через край миски, и я едва успевал подгребать её обратно. Из двух жалких пригоршней порошка получился такой ком теста, что из него впору было испечь десяток булок. Я месил и не понимал, откуда из горстки порошка берётся столько. Будто в эту муку уже подмешали дрожжи, и тесто поднималось само.

Я разделил расползающийся ком на караваи, и в печь их отправилось целых пять штук с одной только пары коробочек. Теста хватило бы и на десяток. Пока караваи пеклись, по дому пошёл приятный ореховый дух, будто я калил на сковороде орехи. Элиза караулила у заслонки печи, переминаясь с ноги на ногу, и каждые полминуты спрашивала, не пора ли доставать.

Через полчаса я вынул караваи из печи. Хлеб вышел на вид самый обычный. Румяная корка, мягкий серый мякиш, лёгкий и пористый. Я отломил горбушку, подул и откусил.

И остановился.

Хлеб был никакой. Совершенно пустой и безвкусный. У пшеничного каравая есть свой вкус, у ржаного свой, у ячменного третий, а этот не имел ровным счётом никакого. Я жевал, глотал, чувствовал, как тёплый мякиш ложится в желудке сытным комом, но язык мой при этом не получал ничего.

— Безвкусный, — я протянул горбушку Радовану. — На, проверь, может, у меня одного нёбо отнялось.

Помощник сжевал кусок, подумал и пожал плечами.

— И впрямь ничего не разберу, — заключил он. — Сытный, спору нет, а вкуса будто и не клали. Чудно.

Элиза тоже откусила, скривилась и потянулась к горшочку с мёдом, который нам пару дней назад принесла с рынка Беатрис. Капнула на корку, попробовала и заулыбалась.

— А с мёдом хорошо! — объявила она.

Своего вкуса у мучника, выходит, не было, и оттого под него годилось что угодно. Любишь послаще, полей мёдом. Просится к похлёбке, посоли да натри чесноком.

Я смотрел на пять караваев, выпеченных из двух коробочек, и считал в уме. На одном кусте таких коробочек десяток. Куст невысокий, места под себя берёт всего ничего. А растёт он на одной живке из торфа, которого у меня под боком, в болоте Бреннера, на сто лет припасено.

Готовая мука, которую само растение смолотило за меня. Возить её на мельницу и пускать под жернова мне уже не пришлось бы.

Я отложил недоеденную горбушку и подумал о Горных Ключах. О пустеющих наделах Столичного округа. Если этот мучник расплодить, если развезти его рассаду по голодным деревням, то людей, которым нечего класть в печь, на свете станет меньше.