Книга Жизнь на грани фола, страница 30 – Александр Рыжов

…Погожим июльским днем он собрал в небольшой чемоданчик нехитрый дорожный набор и попрощался с Юлей. Это было ближе к вечеру, она уже пришла из архива, вела себя рассеянно, думала о чем-то своем. Сунула ему в руку сверток с беляшами, купленными по дороге домой.

— Возьми, в вагоне съешь. Тебя проводить?

— Сам доберусь, — ответил он с излишней поспешностью. — А на вокзале пацаны будут ждать. Командой едем.

Проговорил все это и сам на себя озлился. Кто тебя за язык тянет? Вранье и так занятие гадкое, а когда дополняешь его для достоверности новыми деталями, то становится еще гаже. Сам себя ненавидишь.

Он приумолк, обулся в прихожей, натянул на голову кепку. Юля стояла в дверях гостиной, тоже молчала. Странное какое-то у них прощание…

— Я тебе позвоню, как доберусь, — сказал он.

— Позвони, — проронила она отчужденно. — Я буду ждать.

Алексей потянулся к ней, они соприкоснулись щеками, обменялись холодными скользящими поцелуями. Он взял нетяжелый чемодан и вышел из квартиры.

С Анкой встретились на перроне Витебского вокзала. Было жарко и душно, поэтому в зал ожидания не пошли, стояли на улице. Анка достала из кармана пачку сигарет, покрутила в руке, смяла и сунула обратно. Касаткин помнил, что она курила, как и многие ее музыкальные собратья, но потом решила бросить.

— Уже полгода не курю, — подтвердила она. — А сигареты ношу для успокоения.

Она волновалась. Поездка в неизвестность могла иметь как радостный исход, так и трагический. Касаткин понимал это, и, хотя летчик Ягелев был для него личностью абстрактной, они и не виделись ни разу, но волнение Анки передалось и ему.

Поскорее бы сесть в поезд! Когда стоишь на месте, эмоции обуревают сильнее, а стук колес и покачивание состава действуют расслабляюще.

Громкоголосая вокзальная дикторша известила, что рижский тридцать седьмой отправляется через двадцать пять минут. Его уже подали к платформе, к тамбурам выстроились очереди.

Касаткин посмотрел на висевшее над городом серенькое марево. Ленинградские белые ночи, воспетые писателями, никогда не ассоциировались у него с романтикой — скорее с тоской и подавленностью.

— Пойдем или постоим еще немного?

Анка, помедлив, шевельнула сухими губами:

— Постоим. Еще рано…

Касаткин отошел к киоску, хотел купить газету, но было уже закрыто. Снова дошагал до застывшей возле чемоданов Анки, и вдруг его словно громом поразило.

Из здания вокзала вышла Юля. Она поглядела на него, на Анку, и ее рот вытянулся в ровную тонкую линию. Затем концы его слегка искривились, обозначив едва заметную усмешку. Выражение глаз Алексей в сумерках не рассмотрел, но легко представил себе, сколько в них испепеляющей ярости, по сравнению с которой та, багровая джеклондоновская, — детские игрушки.

Под ее взглядом Касаткин замер, как загипнотизированный. В голове пронеслись ужасные картины того, что случится в следующий миг. Юля закатит сцену, обрушится на него с оскорблениями. Это было прямолинейно, театрально, но вполне в ее стиле. Могла, впрочем, поступить иначе: поиздеваться не над ним, а над Анкой. Это бы задело его еще больнее.

Однако Юля не произнесла ни слова, стояла как вкопанная. Ее с обеих сторон обходили потоки пассажиров, спешащих к поезду, а она будто выпала из реальности — не реагировала на них, не двигалась ни вперед, ни назад.