Книга Фрейлина. Путь домой, страница 33 – Тамара Шатохина

И то ли усталость, то ли тихое отчаяние… но сил не осталось.

С кухни слышался голос мужа… говорок Эльзы.

Даша металась внизу, готовя барину ванну — тащила простыню, полотенца, мыло с цветочным ароматом…

Я тихо поднялась в ее комнату — вчера мы опять перетащили сюда детскую кроватку.

Димка… Димитрий махал ручками, пытаясь дотянуться до яркой погремушки. Засмеялся и загулил, увидев меня. Я наклонилась и глубоко втянула в себя воздух, целуя нежную пахучую щечку. Уговаривая, осторожно отцепила крохотные пальчики, ухватившие мои волосы. Привычно уже сунула руку под попку, пробуя пеленку.

Смотрела, любуясь — моя единственная стабильность и неизменность, моя крохотная константа. Моя любимая гирька… И какая, по сути, разница — от кого он рожден?

Мимо неспешно проплывали дома Штутгарта, надежно стянутые узорами из балок мореного дерева. Гулкая утренняя тишина тесного переулка вскоре сменилась грохотом экипажей и повозок, стоило карете миновать Королевские ворота. Шум Нижней Кёнигштрассе ударил в уши и все продолжался — мучительный и непрерывный. Виной тому неравномерная структура мостовой или несовершенство колес и рессор… но сегодня этот шум, безжалостно наполняющий каждое утро центр города, Фредерик выносил с трудом — болела голова.

Не спал этой ночью вовсе и, бреясь, выглядел в зеркале соответственно — будто всю ночь его истязали, искусно не оставив на теле следов пыток. Чувствовал себя так же — измученным душевно, сил придавала только уверенность в своей правоте.

Вчерашним вечером Таис ждала его в своей спальне, одетая только в ночную сорочку. Стояла у окна и выглядела потерянной и опустошенной, усталой, как загнанный хищниками зверек. Услышав его, подалась навстречу. Взгляд светился надеждой. Сбиваясь, она опять заговорила, пытаясь убедить, и он терпеливо выслушал очередную глупость, начиная всерьез сомневаться в пресловутой разумности жены.

Нет, глупой она не была, но по какой-то причине будто не хотела понимать. Женщина, она жила своими эмоциями и чувствами, когда требовалось просто сесть и хорошо подумать.

Не понимала всей серьезности того, что случилось, хотя, кажется, объяснил он достаточно убедительно. Был слишком мягок? Скорее всего. С ней он всегда был излишне мягок. И опять она приняла это за слабость, позволяющую не принимать его во внимание.

Никто и никогда не узнает, чего стоило ему сдержаться и держаться потом, мягко объясняя ей свою правду — единственную на самом деле. Помогла выдержка, которой он учился всю жизнь, но разочарование в этой женщине было просто ошеломительным. А она хотела оставить все, как есть.

И опять говорила, говорила что-то, стоя у залитого лунным светом окна…

— Моя жена не будет романовской шлюхой, — тихо отрезал он, пресекая еще один виток выяснения отношений.

— Ах вот как вы меня видите?! — вспыхнула она.

— Подскажите тогда, как видите себя вы сами, — нейтрально предложил он.

— Зачем вы так? Я же понимаю — сейчас речь зайдет о том, что… что позволено Юпитеру, не позволено быку?

— Так и есть… увлекаетесь творчеством Эйфендорфа? Но вы же умны, Таис, и должны понимать причину того, почему эта фраза пришла вам на ум. Все дело в разности последствий для мужчины и женщины. Разве вы не предполагали их, предаваясь… своей любви? Или же он их не предполагал? Так уверены были, что, в случае чего, я все проглочу? Ах, нет — обо мне вы и вовсе тогда не думали, просто забыв о моем существовании. И что? Расхлебывать все равно мне! Первая ваша ошибка объяснима — неопытность, но они всё продолжаются, Таис! И далее будут продолжаться, потому что вы видите во мне лишь удобную ширму, да и ту не опасаетесь замарать. Но вот вы доигрались и уже знает король… возможно, и кто-то еще. Поэтому сегодня мы с вами станем настоящими мужем и женой, а завтра вы напишете об этом Романову. Тогда я сделал вас честной женщиной — для общества и заставлю оставаться ею в его глазах — для себя, для вас, для наших детей.