Книга Фрейлина. Путь домой, страница 86 – Тамара Шатохина

Откровенный, пускай и тяжелый разговор, надежный уют своего дома, почти семейный вечер. И очарование прирученного огня... скорее всего, оно еще с тех времен, когда наши косматые предки спасались возле него в пещерах. Вспомнилось вдруг прошлое Рождество — с Дашей и Фредериком. Как он там… защемило сердце. Наверное, я расслабилась, расчувствовалась и вдруг потянуло сломать молчаливый запрет, нарушить границы. Личные. Жестко очерченные для меня вчера.

— Почему ты не хочешь видеть ее, Саша?

— Сестрица… — выпрямил он ноги. Осторожно, скованно. Нахмурился недовольно, тяжело вздохнул.

— Хорошо, отвечу... Я и сам не отдал бы дочь тому человеку, которым тогда был. Отец не хотел для меня военной карьеры и будь он жив, ее бы не случилось. Вот его слова, Таис — у нас и так много куртизанов и декорированных хвастунов… Он мечтал видеть меня агрономом или финансистом и оказался прав — лейб-гвардия сделала из меня того самого куртизана, — ухмыльнулся невесело, — я оказался не готов служить, но слишком нравился женщинам. Романические похождения превзошли интерес к учебным занятиям. Постепенно небрежность в учении переросла в небрежность на службе. В дисциплинарной полковой книге множились записи о взысканиях за многочисленные «шалости». Я заработал репутацию неисправимого повесы и кутилы. В конце концов, рассказы о кутежах и романических похождениях докатились до слуха самого императора, и он выразил большое недовольство столь легкомысленным поведением, что и было немедленно мне передано. Пришлось крепко задуматься над исправлением пошатнувшейся репутации. Тогда я впервые испросил разрешения — на Кавказ.

— Вовремя осознал. Но Ольга? — напомнила я.

— Одна из жертв чертовского обаяния князя Барятинского, — горько усмехнулся он, — уже потом, хлебнув войны и крови, получив почти смертельное ранение в бок… узнав настоящую цену жизни и тому, что есть главное в ней, я со всей полнотой оценил и свои чувства, и всю свою глупость, и немилосердие в отношении Ольги. Если и был у нас с ней мизерный шанс, что навряд ли, то и его сгубил я сам. Богатство, достоинство рода, высокий титул… все это было перечеркнуто моей репутацией.

— Но сейчас, Саша… — потерялась я в этом потоке самобичевания.

— Сейчас же я достаточно умен, чтобы не испортить ей жизнь. А теперь дай и мне покопаться в твоих ранах... Таисия, дочь Алексеева, урожденная дворянка Шонурова, — взял он меня за руку и крепко сжал ее: — То же самое я советовал и Константину Николаевичу — оставить тебя и не портить тебе жизнь. Не знаю, как далеко у вас зашло — о его чувствах к тебе я понял не из откровений, но во многом их наблюдая. И мне также знакомо подобное смятение чувств, я еще помню себя таким же, да только общего будущего у вас нет и быть не может. И спроси я, уверен — он не смог бы внятно нарисовать его, потому что такой возможности нет в принципе! Ни единой… ни шанса!

— Я знаю… знаю, Саша, — поежилась я от его тона, — и он ничего не просил мне передать?

— Просил навестить тебя проездом и узнать благополучна ли ты, — осторожно освободил он мою руку, — на водах Бадена я буду месяц-полтора — более время не позволяет, но затем опять с ним увижусь. Полагаю, он будет подробно расспрашивать о тебе — обо всем, о каждой мелочи.