Книга Право имею, страница 19 – Айлин Лин

У стены на маленьком столике поставили образ Спаса в посеребрённом окладе и незажжённую лампадку с пучком засушенных полевых трав, собранных ещё летом.

— Красиво, Мотя, — прошептала я, чувствуя в горле комок.

— Меня моя бабка, царствие ей небесное, научила, — улыбнулась женщина. — Теперь будем ждать первой звезды. Только лампадку зажжём, образ перед собой поставим. Молитву «Отче наш» произнесём и тропарь Рождеству пропоём, попросим прощения друг у друга. Потом ты, Сашенька, поскольку ты хозяйка дома, глянешь в окно, если увидишь первую звезду, то так и скажешь: «Взошла». Если небо тучами затянет, глянешь на свечу, молвишь то же самое. И вот тогда Фома Акимыч ложкой зачерпнёт сочиво, угостит сначала тебя, затем остальных.

— Условно всё же хозяйка Степанида, — нахмурилась я.

— У Степаниды свой дом. А здесь, на Тринадцатой, Сашенька, хозяйка именно ты.

Кузьминична кивнула, и я возражать больше не стала.

Зажгли свечу и засветили лампадку у образа, встали вокруг стола.

Мотя начала читать «Отче наш». И все мы зашептали следом за ней. Потом няня запела тропарь:

— Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…

Допев, няня поклонилась образу, и мы все следом за ней.

— Прости меня, Сашенька, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Если чем обидела, словом ли, делом ли.

— Бог простит, Мотя. И ты меня прости, — я почувствовала, как у меня перехватило дыхание от этих простых фраз.

— Бог простит, голубка.

Так мы перецеловались по очереди. Можно сказать, весь этот ритуал длился всего минуту, но я не помню, чтобы когда-нибудь в моей прежней жизни кто-то у меня просил прощения вот так, без повода… Да ещё столь искренне.

— А теперь, хозяюшка, — повернулась ко мне Мотя, — посмотри в окно.

Небо было чёрно-синее, глубокое и бездонное, как океан, с блестящими в нём яркими звёздами. Над крышами соседних домов горела одна крупнее всех.

— Звезда взошла, — благоговейно выдохнула я.

— Слава Богу, — ответила Мотя.

Фома Акимыч взял деревянную ложку, зачерпнул из миски сочиво, протянул мне. Я приняла ложку из его рук и положила первую порцию в рот.

Сочиво было сладкое, с кислинкой от изюма, горчинкой тёртого мака и хрустящими на зубах орешками. Я не помню, чтобы когда-нибудь ела что-то настолько простое и одновременно со столь глубоким смыслом. После целого дня без крошки во рту, эта еда показалась мне пищей богов.

— Кушай, Сашенька, — няня погладила меня по спине. — Кушай.

Мы, устроившись за столом, ели сочиво, пирожки, кашу с грибами, запивая всё ароматным узваром. И никто никуда не спешил.

К половине седьмого, насытившись, поднялись и пошли одеваться.

Быстро натянув шерстяное синее платье, в котором я ходила на заседания, спустилась в приёмную, где меня уже ждали все домочадцы.

Вышли во двор. На Тринадцатой было пусто, только в окнах соседних домов теплились огоньки. Антон шёл на полшага позади, Макара и вовсе видно не было, но я знала, что он где-то поблизости, стережёт нас. В глубине Васильевского острова раздался первый колокольный звон. Мотя перекрестилась:

— Бьют к всенощной. Идёмте скорее.

Дойдя до Большого проспекта, свернули направо. Я опустила голову так, чтобы была видна лишь часть лица. Из соседних дворов начали выходить люди целыми семьями: женщины в тёплых платках, старики в подбитых мехом шубах, дети, сонные и нарядные, прижимающиеся к матерям, важно вышагивающие мужчины.