Книга Нас не должно быть, страница 14 – Алина Цебро

Люк

Я целую её.

Боже… что я творю?

Но остановиться не могу. Не могу даже пошевелиться, будто весь зажат в этом мгновении, как насекомое в янтаре. Когда мои губы касаются её губ, мир вспыхивает. Не метафора, а правда вспыхивает. Точно так же, как та новогодняя ёлка пять лет назад, которую братья Эстер подожгли, играя с фейерверками. Огненный шар, треск хвои, крики, паника… и потом — пепел.

А сейчас пепел внутри меня. Потому что это не просто поцелуй. Это приговор.

Я сжимаю её хрупкие плечи — слишком хрупкие, слишком детские, слишком…. Мои пальцы помнят каждый сантиметр её тела: как она цеплялась за меня, когда падала с велосипеда, как плакала, прижавшись лбом к моей груди, как смеялась, заплетая мне в волосы цветы. И теперь я… я целую её.

— Нет. Нет, нет, нет, нет.

Отстраняюсь резко, будто обжёгся. На глаза сразу попадает её ошарашенный взгляд. Она молчит. Только глотает — раз, два, три. Потом медленно поднимает руку.

Вот и всё. Дружбе конец. Сейчас даст пощёчину. Я зажмуриваюсь, готовясь к удару.

Но вместо удара ощущаю как ладошка хлопает меня по лбу. Резко и неожиданно… Ещё одно подтверждение, что Эстер слишком… Эстер.

— Ты заболел? — голос дрожит. — Ты весь горишь… Боже… боже…

Она хватает край моей футболки, пытается стянуть её с меня, как будто жар можно снять, как мокрую одежду. Я ловлю её руку. Холодную. Дрожащую.

— Эстер…

Она качает головой. Быстро. Отчаянно. По щекам уже катятся слёзы, и, зная свою девочку, понимаю, как сильно плачет в этот момент её сердце.

Она такая маленькая. Такая… девочка.

Господи, какой же я идиот. Она — мой друг. Мой свет. Мой огонёк. Она ведь даже не поняла, что я сделал. Может, и поняла… но не так, как есть на самом деле. А я? Я всё разрушил. Своими руками. Своими чёртовыми губами.

— Люк, ты… ты…

— Да, — перебиваю, голос срывается. — Наверное, ты права. Я болен.

И эту болезнь не вылечить. Не скрыть. Ни слоем тонального крема, ни улыбкой, ни шуткой. Эти красные пятна на теле от сегодняшнего дня — они как клеймо. Как приговор.

Я всегда буду ей другом.

Всегда.

Потому что я её брат. Брат, чёрт возьми!

Хочу закричать. Хочу ударить стену. Но сдерживаюсь. Эстер этого не заслужила. Не заслужила ни гнева, ни страха, ни этого… этого гниющего чувства, которое я в ней посеял.

Отпускаю её руку. Улыбаюсь слишком натянуто, фальшиво, но она этого не замечает. А может замечает, но молчит.

— Пойду просушусь дома, ладно?

Она кивает. Ещё раз. Ещё. Сжимает руки в кулаки, разжимает, прячет за спину, снова вытаскивает. Нервничает. Путается в себе. Не знает, как быть.

Я смотрю на неё в последний раз.

Потому что выбор уже сделан.

Я переступил черту. Попробовал запретный плод — тот, что манил меня годами. Не удержался. Не смог. Пубертат? Взросление? Нет. Это было нечто другое. Что-то гораздо более тёмное и тёплое. И теперь я знаю: не сейчас — так потом. Не потом — так сейчас. Было неизбежно.

Я сломан. Я — зверь, который осмелился коснуться самого святого.

— Люк… я…

— Нет.

Я уже бегу. Мокрая одежда хлопает по телу, как цепи.

Забегаю в дом, не снимая кроссовок, врываюсь на кухню. Мама стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле чувствую запах корицы, мёда, видимо глинтвейн готовит. Папа обнимает её сзади, шепчет что-то на ухо. Она смеётся — мягко, заливисто, по-настоящему. Они смотрят друг на друга так, как можно смотреть только на любимого человека.