Книга Нас не должно быть, страница 70 – Алина Цебро

Прогулки. Ха.

Я ставлю чайник, достаю кружку, пакетик ромашкового чая. Все движения автоматические, успокаивающие. За спиной слышу голос Коула, приглушённый, но отчётливый:

— Да, она здесь. Нашлась. Гуляла в лесу. — Пауза. — Да, всё в порядке. Цела.

Я оборачиваюсь. Коул стоит у окна, телефон прижат к уху, и он смотрит на меня. Не отрываясь. Изучает. Проверяет. Ищет что-то в моём лице — ответы, которые я не готова давать.

Я улыбаюсь ему. Просто так. Лёгко.

Смотри, всё хорошо. Я в порядке. Не волнуйся.

Он моргает, удивлённо, и отворачивается, продолжая разговор:

— Нет, серьёзно, всё нормально. Она улыбается. — Ещё пауза, более долгая. — Хорошо. Да. Скажу ей.

Чайник щёлкает. Я заливаю кипятком пакетик, и пар поднимается к потолку. Я беру кружку обеими руками, чувствую, как тепло просачивается сквозь керамику, обжигает ладони. Хорошо. Реально. Здесь и сейчас.

Коул кладёт телефон на стол и подходит ко мне. Он садится напротив, на стул у кухонного стола, и берёт мои руки в свои. Кружка остаётся на столе, пар всё ещё поднимается между нами. Коул поднимает мои ладони к губам и целует — нежно, почти благоговейно. Сначала одну. Потом другую. Его губы тёплые, мягкие. Его взгляд — серьёзный, глубокий, реальный. Но я не понимаю, что в нём преобладает.

Любовь? Беспокойство? Страх?

— Твой отец приедет минут через двадцать, — говорит тихо, не отпуская моих рук. — Сказал, что ночевать ты будешь дома.

Удивление первое, что чувствую.

А потом отчётливое облегчение.

Острое, почти физическое. Как глоток воздуха после того, как слишком долго задерживала дыхание.

Я не останусь здесь. Не буду притворяться. Не буду объяснять. Не буду лежать рядом с Коулом и чувствовать, как мысли грызут меня изнутри, как вина и стыд наслаиваются друг на друга, пока я не задохнусь.

Я освобождаю одну руку, беру его лицо ладонями — тёплое, знакомое, родное — и чмокаю в нос. Быстро. Легко. Игриво.

— Прости меня, что испарилась, — говорю, и голос звучит почти беззаботно. Почти. — Вы не замечали меня. Ты же знаешь, я не люблю толпу.

Коул хмурится.

— Но ты сказала, что всё хорошо.

— Да, так и было, — киваю, беря кружку и делая глоток. Горячая жидкость обжигает язык, нёбо, горло, но я не морщусь. Боль — это хорошо. Это отвлекает. — Но потом всё стало давить. И я ушла.

— Эстер. — Голос Коула становится тише, но твёрже. — Тебя долго не было. Ты могла бы хотя бы сообщить. Или попросить меня пойти с тобой.

Я ставлю кружку на стол. Смотрю на него.

— Да, — соглашаюсь просто. — Могла. Но не стала.

Мы замолкаем. Смотрим друг другу в глаза. Тишина растягивается между нами. Такая тяжёлая, липкая, полная невысказанных слов.

Коул так красив. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, падают на лоб. Глаза тёплые и искренние смотрят на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Он добрый. Он открытый. Он настоящий со мной.

Почему я не могу спокойно это принять?

Почему каждый раз, когда он смотрит на меня так, я чувствую себя неправильной? Сломанной? Недостаточной?

Неужели я какая-то...

— Эстер, — говорит Коул, и в его голосе звучит что-то, что заставляет меня сосредоточиться. Боль? Отчаяние? — Я всегда хочу помогать тебе. Всегда. Я бы всех выгнал. Пошёл бы за тобой. Сделал бы всё, что нужно. Ты же знаешь это?