Книга Нежили-небыли, страница 23 – Татьяна Мастрюкова

И потом уже, став еще старше, я всегда старалась мыться в то время, когда бабушка была дома. Помню свой ужас, когда, нежась в ванной, внезапно услышала хлопнувшую входную дверь, после чего в бабушкиной квартире настала непривычная полная тишина. Это бабушка ушла по своим делам, оставив меня совершенно одну.

Я еще пару минут уговаривала себя, что глупо вестись на детские страхи, что бабушка-то не жаловалась и не боялась оставаться в одиночестве. И сама же себе возражала: это, может, ты не знаешь, может, жаловалась и боится все время.

Да нет, это глупости…

И вот когда уже здравый смысл победил, я услышала…

Может быть, это было исключительно мое воображение: как говорится, сама себя накрутила, сама себя напугала.

Мужской голос рявкнул знакомо-знакомо чуть ли не над ухом, а может быть, за дверью ванной, а может быть, за стеной, в соседней квартире, а может быть, только в моей голове:

— Ленка-а-а!

И в ванную вползла застарелая вонь перегара и закисшего мокрого белья, всегда ассоциирующаяся с Леной и ее Лениным.

Звона колокольчика я уже не стала дожидаться. Пулей вылетев, буквально в пене, из ванной, оставив на полу мокрые следы босых ног, я вытиралась и одевалась уже в бабушкиной комнате, заперев все имеющиеся замки (а у бабушки, как ни удивительно, на всех межкомнатных дверях были запоры, и в новой квартире она заставила врезать везде замки, даже в дверь на кухню). А в ванную прибраться я вернулась, только услышав щелчок отпираемой входной двери. То, что в квартире никого, кроме меня, не было, что по дороге в комнату никто на меня не напал, ничуть меня не успокоило.

Бабушка попеняла на мокрые следы в коридоре и заставила хорошенько прибраться в ванной, но особо не вникала в причину моего шатания по квартире в полотенце.

Если разобрать этот случай с холодной головой, то боязнь Лениного мужа у меня совершенно нелогичная. Правда, когда тебя накрывает волна иррационального страха, в которой ты захлебываешься, то вся логика, вместе с холодной головой, куда-то испаряется.

Ну позвал кто-то за дверью в пустой квартире голосом мертвеца, так это же он жену свою искал, а не меня. Просто привык получать немедленную помощь от Лены, вот и позвал. А до этого я сама его, считай, позвала своими усиленными размышлениями о потустороннем. Но при этом в ванной ничего со мной не случилось, в коридоре никто на меня не напал (а это было бы логичнее некуда), в дверь комнаты никто не ломился.

Вот что на меня тогда нашло? Я же вроде свыклась. Просто не знала, что Ленин – не единственный мертвец. Но другие мне почти совсем не казались страшными.

Но тут будто что-то нарочно пугало, только ради одного результата – чтобы мне было невыносимо жутко.

Этим отличался бабушкин племянник – не соседи.

Осознание, что все соседи по бабушкиной квартире одинаковы, что все это какая-то обманка, спектакль для одного человека, чтобы невозможно было отличить реальность от лжи; что ушедший навсегда туда, откуда невозможно возвратиться, приходит опять, снова и снова, и ты ничего не можешь с этим поделать, – все это дошло до меня много позже.

Их нельзя оправдать тем, что они не поняли до сих пор, что умерли. Все они знают. А мы для них – те самые мясные куклы.

Обычно бабушкины соседи так со мной не поступали. То есть при бабушке я их почти совсем не боялась. А к тяжелеющему затылку и наливающейся тупой болью голове («мозговое ломотище», по бабушкиным словам) после каждого общения с бабушкиными «соседями по квартире» я быстро привыкла. Это была какая-то маета, как при начале болезни, немного будто ломает, лихорадит без температуры, точно внутри тебя осиное гнездо. Но потом все проходило быстрее, чем можно было предположить. Хуже бывало, когда начинала носом идти кровь, но, к счастью, тоже недолго. Тот знаменитый знакомый педиатр говорил, что вероятность умереть от носового кровотечения ничтожно мала.