Книга Нежили-небыли, страница 33 – Татьяна Мастрюкова

Сусанне не поверили, конечно, и даже блины надкусанные не стали доказательством. И чем больше она рыдала, доказывала, рассказывала, просила найти соседку, которая с ними в тот же день в лес ходила, тем сильнее было недоверие, записали в брехуньи, и даже мать приказала замолчать, прекратить этот невыносимый балаган. Мать вообще посчитала, что Сусанна нарочно себе голову разбила, чтобы ее тоже пожалели, перестали обвинять.

Их обнаружили только через неделю, когда уже всей деревней искали да не по одному разу, а мать наконец отправилась к бабке Агапке, которая известная была ворожуля и могла видеть. В былые времена, до советской власти, молебен в церкви о спасении заказывали, в колокол били, и человек находился, особенно если нечистой силой уведен. Но уже давно церковь разрушили, а в ней устроили зернохранилище, и никого из священнослужителей не найти, одни колдуны да знатки остались – этих никуда не гнали, а если и пытались одного кого-то прижать, так в каждой деревне их было – хоть ложкой ешь, всех не пересажаешь.

Вот и Агапка, Агафья Викентьевна то есть, себе на уме была, вроде добренька, да не очень, с нечистью зналась, не особо к ней хотелось за помощью ходить. Она сама, наоборот, придет в людное место и начинает кого встретит, просить о чем-то, например: «Ой, что-то коровка доиться стала плохо, подсобишь?» И еще нарочно на колени упадет, чтобы ее этот человек поднял. А если откажут ей, даже просто: «Ну чем я помочь тут могу? Ничем!» – бабка Агапка сразу скажет: «Спасибо!» И сразу на того человека, кто ей в помощи отказал, даже так вежливо, Агапкина проблема и переходит.

А еще все знали, как она ходила в сельпо, на рынок и глаза продавцам отводила, потом возвращалась в свою деревню с полными авоськами, ни копейки не заплатив.

Это много позже, под старость уже, она сообразила, что отвечать придется за свои деяния, так совсем из колдовки в зна́тку переделалась. В своей внучке Мане души не чаяла, все думали, как та подрастет чуток, так уж все бесовское ремесло, все свои шепотки передаст бабка Агапка именно ей. А бабка-то внученьку любимую пожалела, все какой-то своей дальней родственнице скинула да вдобавок зубов нарочно лишилась – якобы в пьяную драку на старости лет ввязалась, а все знают, что без зубов ничего творить невозможно, ни один заговор, ни один шепоток не сработает. И то бабка Агапка, несмотря на все предпринятое, помирала плохо, долго, не отпускали ее бесы.

Так вот эта бабка Сусанниному рассказу поверила, но тоже пожурила:

— Глупая твоя девка, надо было на девчат крестик накинуть, да каждую опоясать или хотя бы перекрестить. Они б еще, может, остались, а так что уж. Последняя надежда была, теперь я ничего не обещаю. Раньше пришли бы, на росстани крест кинули бы, а так… Что будет, то будет.

Да кто бы сообразил – ни крестов нет, ни молитв не помнили.

Бабка Агапка печь затопила, чтобы дым шел, открыла вьюшку и в печное устье, в трубу кричала: «Чур, наш аминь! Чур, наш аминь! Дворовый батюшка, ответь-скажи, живы ли девки Ивановы?» А ей из трубы грубый мужской такой голос: «Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!» Бабке Агапке все слышно-понятно, а другим – ни слова не разобрать. И только в конце так четко, для всех ясно, как гаркнет, даже сажа вылетела: «Померли!» И опять что-то забубнил, заворчал.