Книга Нежили-небыли, страница 77 – Татьяна Мастрюкова

Если привлек к себе внимание колдуна или, чего хуже, навлек на себя его злость, то никакой жизни не будет ни тебе, ни твоим близким. Расползется плесенью напущенное зло, не избавишься, не вытравишь.

Есть страшные примеры. Вот вдова Изоси́миха живет с одним мужичком. Плохо все у нее с тех пор, как колдуны первого хозяина ее испортили, извели здорового мужика. Хотя вроде и хозяйство новое ведет с другим хозяином, а как гниль проела нутро, так не выскребешь. Нынешний Изосимихин мужичок попытался ее наладить, да только хуже сделал. Пошел он кланяться к местной Кланьке, к Клавдюхе, и теперь от Изосимихи только внешность, считай, осталась, да и то нехорошо расплылась: лицо одутловатое какое-то, глаза навыкате, сама грузная, а что там у нее внутри творится, кто там вместо нее живет под ее обличьем – никому неведомо.

Приезжал он как-то летом к родне на своей рыжей тарантайке, на «копейке», и Изосимиху привез. Угрюмая какая-то, неласковая, зашла в избу, едва хозяев заметила, зато все за мухами следит. А их в избе порядочно налетело, самый полдень, все окна-двери распахнуты для хоть какого-то подобия сквозняка. Особо наглые насекомые так и пикируют на накрытый стол, на вспотевшую человеческую кожу. От них лениво отмахиваются, смирившись с неизбежным злом.

Изосимиха же глаз не спускала, потом неожиданно резко для своего телосложения дернулась и слишком широким, слишком длинным языком слизнула со стены только что примостившуюся навозную муху. Мужичок ее засуетился, загородил собой, начал теснить из избы, невнятно попрощался, и они были таковы, оставив всех в тяжком недоумении. Может, конечно, базедка у Изосимихи, но уж больно поведение странное. И во внешности что-то чисто жабье появилось.

А та Кланька, говорят, будто бы на кукол, на чучел порчу переводит, а на самом деле, говорят, душу больного крадет да нечистому отдает, а вместо человека потом не пойми что существует. И чучел-то не сама делает, кто-то ей помогает, какой-то мастер-умелец, наверняка сам одураченный и охмуренный, может, даже и не осознает до конца, кому и зачем этих кукол наряжает. Хотя, возможно, тоже какую-то свою цель преследует, выгоду имеет, раз грех такой на душу берет. И так же, как все колдовки да колдуны, передаст свое умение дальше, кому помоложе.

Изосимихин мужичок так проникся, что сам захотел ее вылечить, – видно, любовь у них такая сильная. Раздобыл где-то книг колдовских, еще дореволюционных, неизвестно откуда притащил, да только просто так обладать ими – не значит овладеть знанием. Может, даже Изосимиха в жабу превратилась из-за его экспериментов, а не от Кланькиных.

Ладно Кланька, она, может, кому другому гадости делает у себя дома, а в деревне были свои еретики, кто помягче, кто позлее, разница не особо велика, – всех опасались на всякий случай. Но чтобы не скрываясь зло творить – такой был один.

Фамилия его была Аку́ндин. Этот колдун вообще не стеснялся, сам себе авторитет, никто ему перечить не смел. Имел наглую привычку приходить в самый разгар работы, прохаживаться туда-сюда, а потом пальцем тыкать: «Вот это мне отдадите, вот с этого мне два мешка соберете, вот эту скотину мне забьете. А не то не видать вам урожая как собственных ушей, и приплода не будет, и техника поломается».