Книга Блошиный рынок, страница 20 – Татьяна Мастрюкова

Засаленные, сброшенные на пол вещи: чудом не разбившаяся посуда, бумаги, инструменты — все вперемешку. Шкаф с выблеванным наружу содержимым. Одежда, все эти рубашки, портки, майки, так трупно смердела разлагающимся мясом, что другого определения даже не приходило в голову.

Мы сначала хотели полазить по ящикам, может, даже прихватить какие-то мелочи на память. Стать первыми. Всегда же находится кто-то первый, после которого начинается, будто по команде, грабеж и разорение. Но сейчас вместо этого старались держаться друг к другу поближе и лишний раз ничего не касаться.

Наконец дошли до спальни бобыля, где его, говорят, нашли. На узкой кровати до сих пор осталось постельное белье. Вмятина на подушке с характерными пятнами плесени, оставшимися от разлагавшегося трупа, и очертание лежащего человеческого тела на покрывале. Мы старались в сторону кровати не смотреть, мороз продирал. Вроде ничего страшного, а почему-то все равно жутко, и не объяснить почему.

Тут, в комнате, мыши знатно порезвились — сожрали все бумажные обои, остались кое-где только жалкие лохмотья, обрывки газет. И вот тогда открылась тайна комнаты. Обои скрывали совершенно закопченные, как от пожара, деревянные стены, притом что пожара в доме никогда не было. На относительно светлых участках потолка проступали не то выжженные, не то нарисованные углем страшные волосатые полулюди с длинными когтями на руках и ногах. Пузатые, кривоногие черти с острыми копытцами кривлялись по стенам, а рядом с ними аккуратным ученическим почерком были выведены ничего не значащие слова типа «окошко», «четыре» и уже совершенно нечитаемые обрывки.

Кто-то пытался соскоблить изображение чертей со стен, безрезультатно корябал не то ножом, не то ногтями. Дверь изнутри тоже была исполосована похожими царапинами.

Кровать бобыля стояла прямо под изображением черта. Хотя как посмотреть: может, это черт был нарисован над кроватью. А если, лежа на кровати, повернуть голову, то взгляд непременно у перся бы в еще одного чернявого. И в ногах, и отовсюду на лежащего пялились жуткие порождения воспаленного воображения какого-то ненормального художника.

Сам ли бобыль рисовал или кто-то другой — неизвестно, но чертей прятали за обоями, пока до них не добрались мыши. Вопрос только: до смерти бобыля они это сделали или после? И когда именно были поклеены поверх изображений обои?

А из окна открывался безмятежный вид на поле, все желтое от цветущей сурепки, на лес вдалеке. Только ползали по стеклу мухи, гудели, роились, роились, будто нашли что-то привлекательное.

Никто из нас тогда значения не придал, что Вовчик рассеянно взял с подоконника валявшийся там спичечный коробок, повертел в руках и себе в карман сунул. Его так привыкли с этими спичками видеть, что, кажется, все попадавшиеся ему под руку спичечные коробки автоматически становились как бы его собственностью.

Так ничем и не поживившись (ну, кроме, как выяснилось, Вовчика), с неприятным, сосущим чувством мы ушли из бобылевского дома. И как-то больше не хотелось ничего — ни развлекаться, ни бутылочку распить. Попрощались и разбежались по домам.

Только через неделю снова сошлись и, слово за слово, стали обсуждать наконец бобылевский дом. Особенно этих черномазиков на стенах. То есть мы все обсуждали, а Вовчик молчал, уставившись в одну точку. Может быть, он и стал молчаливее обычного, только никто этого, разумеется, не заметил. Трудно определить, когда молчание неразговорчивого человека выходит за грань нормального.