Книга Наш двор, страница 104 – Дарья Бобылева

Потом все вроде успокоились и разошлись по комнатам. Алфея даже бегала перед сном просить у Досифеи прощения.

А когда встали наутро — Матеи в квартире не было. И Пелагеиной маленькой дочери — тоже. Матея почти ничего из своих вещей не взяла, все модные платья и юбки оставила, а вот пеленки-распашонки с бутылочками вымела подчистую. Гадалки охали и суетились, всю квартиру перевернули вверх дном, будто беглянка могла прятаться где-нибудь за креслом или ширмой. А Досифея сидела за кухонным столом неподвижно, как громом пораженная.

Побег Матеи потом обсуждал весь двор — что, мол, сама-то в возрасте, а бездетная, как видно, бесплодная, вот младенца и выкрала, материнский инстинкт взыграл, это не шутки, умом, наверное, тронулась. Досифея не показывалась во дворе неделю, а когда наконец появилась, вид у нее был такой, будто она только-только начала приходить в себя после тяжелой болезни. Ей советовали писать заявление в милицию, но она отмалчивалась, и в милицию так и не пошла.

А у детей из нашего двора появилась новая игра, в которую играли самые смелые, а лучшим днем для нее считалась пятница, тринадцатое. Вечером, после того как зайдет солнце, нужно было пойти в темную ванную комнату с карманным фонариком и запереть дверь. Подойти к зеркалу, вытянуть вперед левую руку и коснуться стекла, а в правой держать фонарик, положив палец на кнопку. И, глядя в темноту, трижды сказать:

— Полюшка-Поля, выйди на волю…

После третьего раза приложенная к зеркалу ладонь должна была почувствовать тепло, будто с той стороны тоже кто-то руку прижимает. И вот тогда следовало резко включить фонарик и ни в коем случае не позволять себе зажмуриться.

Некоторые утверждали, что если все сделать правильно, в зеркале появится бледная женщина с волосами, заплетенными в две косы. Она будет прижимать ладонь к стеклу и что-то говорить, но ни единого звука расслышать не получится.

То, что у нас во дворе называли бараком, на самом деле было странной формы кирпичным домом, построенным неизвестно когда. Время изъело кирпич, он покрылся желтоватым налетом и легко крошился. Его кусками дети расчерчивали асфальт во дворе для «классиков». Барак порос мхом, а на его крыше покачивалась тоненькая березка, нашедшая в одной из щелей достаточно земли для укоренения и жизни.

Внутри барака было несколько огромных коммунальных квартир с дощатыми полами, бесконечными коридорами и общими кухнями, где царил вечный чад и гвалт, а мокрое белье с протянутых тут же — а где еще? — веревок падало прямо в суп. На высоких потолках проступали пятна плесени, похожие на очертания неведомых зеленых континентов, полы проседали, штукатурка сыпалась со стен, в санузлах вечно что-то протекало и лопалось. Бытовые условия в бараке, по общему мнению, были совершенно невозможными для нормальной жизни.

Но каждый раз, когда речь заходила о сносе с расселением, в бараке поднимался ропот.

— Снесут-то они снесут, — говорили встревоженные жильцы. — А вот построят-то что?

— Ломать не строить, — соглашались другие. — Впендюрят на место барака многоэтажку, а нас — в Новые Черемушки.

Почему-то именно Новые Черемушки стали для обитателей нашего двора символом окраинного спального ада, бесконечно далекого, а оттого еще более ужасного.