Книга Наш двор, страница 98 – Дарья Бобылева

— Открывай, на тебя расклад.

Пелагея открыла — выпал шут с зеркалом и ведьмина смерть. Матея зажгла папиросу, забыв о сестрином запрете курить на кухне.

— Фея, скажи ей!

— Я тебе скажу — на лестницу иди. Нечего дымить.

— А я поняла-а! — протянула вдруг Матея, наставив на старшую гадалку тлеющую папиросу. — Испугалась ты, значит. Зассала! На девчонку все свалить решила!

— Она позвала, ей и прогонять сподручнее, — Досифея выложила беляши на тарелку, накрыла полотенцем, тщательно смазала сковородку маслом для новой партии.

— Ты старшая! Ты главная! — бушевала Матея, торопливо затягиваясь. — Видела бы мать, как ты за пигалицей прячешься, за неумехой, она бы…

Досифея схватила теплое от беляшей полотенце и, молча хлестнув Матею по лицу и по рукам, вытолкала ее из кухни взашей и захлопнула дверь. Потом уселась, тяжело дыша, за стол рядом с Пелагеей.

— Масло горит, — сказала Пелагея.

— Пусть его… — Досифея помолчала. — Справишься? У Матейки язык без костей, но дело ведь говорит.

— Ты же не справилась.

Старшая гадалка вздохнула.

— Кому ж еще…

— Ты хоть знаешь, кого позвала? Кто он?

— Знаю. — И впервые за все это время Пелагея улыбнулась, зеленые искорки заиграли в ее водянистых глазах. — Шут он ряженый. С зеркалом.

— Ой ты, Поля, дура…

— Маленькую только берегите, — снова опустила голову Пелагея.

— Типун тебе на язык! — рассердилась Досифея. — Ишь, пионерка-героиня выискалась… С тобой пойду, поняла? — Она отошла к плите, вернулась и поставила перед племянницей блюдо с горячими беляшами. — Ешь давай! Отощала, соплёй перешибешь…

Зашло солнце, Досифея стала тряпки с зеркал снимать — и увидела прозрачные ручейки трещин. Все битыми оказались, кроме того, в большой комнате, которое она на пол положила. Пришлось Алфее с Пистимеей бежать к соседям, одалживать у них настольное.

Матея, которую старшая гадалка с кухни выгнала, ушла куда-то и до сих пор не вернулась. Видно, сильно обиделась.

Досифея с племянницей установили зеркала — на настольное пока кофточку чью-то набросили, от греха подальше. Поставили свечи, разложили на столе угощение — яблоки, конфеты и тарелку с беляшами, это Досифея настояла. Сама она насыпала вокруг стула, на котором Пелагея должна была сидеть, и чуть поодаль, где сама караулить собиралась, круги из четверговой соли. Пелагея еще посмеивалась — смотри, мол, не сыпь так густо, яичницу солить нечем будет. У Пелагеи нос заострился, глаза блестели, будто от жара, но она бодрилась изо всех сил. Волосы, заплетенные в косы, лежали на плечах, и она украдкой подносила пушистые кончики к лицу, прижимала к губам атласные ленты, точно это обереги были.

Досифея вокруг своего места разложила пучки трав, куколок тряпичных, узелки неведомо с чем, веник тоже принесла, гвозди медные и череп птичий с крючковатым клювом — ястребиный, наверное. Перед зеркалом воткнула в щель между половинками столешницы острием вверх толстую иглу — такие еще цыганскими называли, — пошептала над ней. А на иглу надела серебряное кольцо со змеиной головой — единственное, которое вместе с Авигеей в гроб не положили.

Наконец сдернули с зеркала кофточку, зажгли свечи, Пелагея уселась на свое место и, жадно вглядываясь в зеркальный коридор, трижды повторила:

— Суженый мой, ряженый, приходи ко мне ужинать…