Книга Сказки печали и радости, страница 92 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

Поутру отправились в деревню, а злым языкам только дай волю – не утихли и за год. Такого о себе Марья наслушалась, что в петлю впору.

Ни слова Ивану не сказала, а когда уснул – вышла на крыльцо, глянула на месяц, вздохнула горько.

— Что ж кручинишься, Марья? – спросил месяц.

— Тяжко. Заплутала я, – ответила Марья.

Выглянул из подпола баечник^[52], прошуршал, тряся бородой:

— Тяжко тебе? А Ивану-то, а, каково? С батюшкой, с матушкой рассорился, в чужую избу к девке пришел, живет с тобой, ведьмой лесной, на отшибе.

— Я не ведьма, – шепнула Марья.

— А народ говорит – ведьма! – запели ласково дрекаваки. – Иван-то горшки да бубны продавать ходит – не слышит, думаешь, о чем толкуют? Его жалеют, тебя проклинают! С Кощеем спуталась!

Каждую ночь выходила Марья на крыльцо. Всхлипывала:

— Разве я виновата? Разве я его из горницы выпустила? Разве сама к нему вернулась?

Опускала Марья голову, намокали косы от слез, тяжелели мысли. А когда уходил Иван в лес али в поле, бежала в дальнюю горницу с лучиной. Била кулаком по камням, не чувствуя боли:

— Отпусти, Кощей! Зачем держишь меня? Зачем мысли путаешь, сердце давишь?

Молчал камень.

* * *

Собирала поздние ягоды Марья, забрела глубоко в лес. Крикнула:

— Ива-ан!

— Ту-ут я, – услышала. – Ту-ут я, Ма-арья!

Улыбнулась, потянулась за рябиной, приметила шиповник. Потянулась за ним – а там и калина выглянула, боярышник, костяника… Разноцветье, разнотравье. Одна ягодка за другой, убегал день по крошке, перетек в вечер – вот уж и Семизвездье вспыхнуло над головой.

— Ива-ан! – крикнула Марья.

Шумел лес, не было ответа.

— Ива-ан!

— Ау! Ау-у! – захохотали ауки.

Кто-то дернул за косу, дрозд с криком сорвался с ветки, затрещал рябчик, и зарянка махнула крылом у самого лица. Марья отпрянула, запнулась о корень, и совсем рядом мелькнули огни, и хлынул дождь. Сизый вихрь подхватил Марью, понес из черного леса. Вынес к ясной полночи на широкий двор Кощеева дворца. Сам Кощей стоял у дверей, глядел устало да нежно.

— Здравствуй, Марьюшка. Заждался тебя.

Шагнул навстречу, прижал к себе мокрую Марью.

— Истосковался.

— Зачем ты так? – спросила Марья, отталкивая, но Кощей только перехватил руки, прижал к губам. – Зачем от Ивана меня забрал?

— Не тревожься, Марьюшка.

Подхватил на руки, занес во дворец.

— Виноват я перед тобой: не уследил, не удержал.

Руки-други поднесли сухую рубаху, мягкие чеботы, принялись расплетать косы. Кощей взял гребень, опустился рядом. Провел гребнем по Марьиным волосам.

— Но теперь все по-другому будет.

Уложил в постель; руки-други взбивали перину. Кощей щелкнул пальцами, отослал их; вылетели вон руки-други. Погасли свечи, и только глаза Кощея остались гореть.

— Тяжко было в горе́ десять лет, а без тебя еще тяжелей. Но никто тебя больше у меня не отнимет.

Обернулся волком и лег у постели.

* * *

Снова Марья забыла Ивана, убаюканная песней; снова чудилось, что ни избы одинокой не было, ни темной горницы, ни балагана на ярмарке, ни Ивана, Константинова сына. А были снежные вечера и птица в руках. Трещала лучина, тени плясали, и учил Кощей Марью играть на скрыпке:

— Вот так руку держи, словно яблоко у тебя в ней или птица.

А сам распахивал ладонь, и взлетали с нее шумные золотые птахи. Смеялась Марья, играла скрыпка. Утомленно, нежно да жадно глядел Кощей.