Книга Я выжгу в себе месть, страница 74 – Диана Чайковская

Василика поднялась по лесенке в кладовую, в очередной раз поразилась куче костей и с удивлением обнаружила запас сухих трав. Мятлик, полынь, можжевельник, сосновая хвоя, вереск, высохшие водоросли, стебли ромашки и солнечного чистотела – все лежало в сосудах и мешочках, потертых, но ладных. Там же хранился запас живой воды. Ее Кощей берег, прекрасно зная, что она в любой момент может пригодиться. Нашлись даже семена пшеницы, им Василика удивилась больше всего. Вот уж чего не ожидала увидеть!

— Было дело, – за спиной раздался голос Кощея. – Пытался по дурости вырастить пшеницу. Знал, что не выйдет, но разгонять скуку как-то надо.

— И давно ты за мной ходишь? – покачала она головой.

Василика понимала, что старик тянется к жизни помимо воли, не хочет отпускать ее. Так замерзший цветок стремится вобрать последнее тепло, прежде чем сгинуть от первых заморозков. Но и кормить собой Кощея не хотелось – ее силы тоже не бесконечны, особенно в царстве Смерти.

— Я просто слежу, чтобы ты не тратила зря ценный запас. – Кощей зевнул. – Не хотелось бы остаться без водицы и трав.

— Разве я похожа на дуру? – Василика поджала губы.

— Если честно… – Его невозмутимости можно было позавидовать. – Ты немного похожа на самую обычную девку, от которой ожидаешь худшего.

У него не было желания обидеть Василику – просто говорил то, что вертелось на языке. Сразу видно, непростительно долго прожил в одиночестве, разучившись говорить так, как следовало бы.

— Ну благодарствую. – Злые искорки блеснули в ее глазах.

— Сказал как есть. – Кощей почесал седой затылок и отвернулся. – Если соберешься охотиться, разбуди. Не ходи одна.

В царстве мертвых нашлось всего одно покрывало. Ни подушек, ни одеял, ни простыней. Удивительно, что у Кощея сменные рубахи-то были. Откуда взял, неизвестно, не признавался. Василика думала, что снял с каких-нибудь умертвий, которым повезло сохранить человеческий облик. Или Вран поднатужился и притащил из Яви.

Травы и соцветия не шли из головы. Ужасно захотелось сесть на берегу звонкой речки и наплести целый десяток венков. Открыть бы хоть один мешочек, вдохнуть запах и вспомнить отголоски человеческий жизни, буйной, как журчащие ручьи или кружащиеся у воды мавки посреди лета.

Лето. Оно догорало, когда Яшень пересек границу и заскочил за алатырь-камень. Да, время не текло в Нави, но Василика подозревала, что в мире живых все шло своим чередом. А вдруг нет? Сколько уже прошло или не прошло? Наверное, в Яви уже зима? А может, и весна, и земля вот-вот покроется первоцветами, коврами шелковистых небесных и белых лепестков! А там недалеко и до русальной седмицы, когда люди разводят жаркие костры, а нечисть выходит к ним поплясать. Никто не утаскивал живых к мертвым, не воровал младенцев, не требовал сладкой крови – все веселились, миловались и хохотали в цветочно-травяном дурмане.

Калина на русальную седмицу становилась хищной, как волчья стая. Подыскивала лучших женихов, требовала, чтобы все три девки сплетали огромные венки из разных соцветий, перехватывали их лентой и пускали плыть по реке. Венки сестер всегда ловили, причем каждый раз – разные молодцы, а вот Василикин тонул, уходя под воду с бульканьем. Ох, как мачеха ругалась! А потом Марва и Любава нашли женихов, и Калина не пускала их к берегу Золотницы в русалье время. Впрочем, иногда обещала разрешить пойти вместе с их молодцами.