Книга Клятва и клёкот, страница 37 – Диана Чайковская

А внизу звенело железо, кричали птицы, сражаясь друг с другом. Среди них мелькали и простые витязи. Видимо, тоже захотели кулаки размять. Дивосил улыбнулся: пусть шумят на славу, кричат, не боясь ни грозы, ни ливня. Хорошо ведь, когда всюду гомон, а не тишина, грозная и несущая смерть.

— Вот ведь что творится, – заговорила Любомила, закончив возиться с шитьем. – И стежки не даются, неровными выходят. Не к добру это.

— Что хотел этот, – сглотнул Дивосил, – Пугач?

Чуть не сказал «лихой чародей».

— Злое он задумал, – проворчала Любомила. – Детишек-птенцов погубить хочет.

Дивосил вздрогнул. По хребту пробежала дрожь, в ребрах что-то ощутимо заныло. С губ лишь сорвалось:

— Зачем?

— Говорит, что времени нет, нужны птицы, – Любомила отвернулась. – Но так дела не делаются, без старшего-то. Птиц-то, конечно, мало осталось, но нельзя так! Они ведь еще не обвыклись, не окрепли.

— И сделать ничего нельзя? – задумался Дивосил. – Князь-то знает?

— В том и дело, что знает! Без его ведома в птичнике ничего не делается. – Ведунья встала, прошлась по светлице, провела руками по столу. – Вижу, что думаешь, да не пытайся. Уведешь птенцов – себя погубишь.

Дивосил поднял голову и посмотрел на Любомилу исподлобья.

— И почему же? – голос его стал вкрадчивым. Да, мысль увести детей ему понравилась. Спрятать подальше, да так, чтобы ни Сова, ни Сокол не нашли.

— Пугач уже нанес им на кожу резы, – вздохнула Любомила. – Сбегут от посвящения – сразу умрут. И нет, Дивосил, те резы даже я не сниму.

Хотелось воскликнуть: «Не помогай!» – но что с того? Дивосил прикрыл глаза. Перед ним пронеслись костры, много костров. Пламя бушевало вихрями и просило еды, да не древесины, а перьев и плоти.

Про День птиц Дивосилу рассказывали многие еще в Ржевице. Кто-то мечтал оказаться на празднике и посмотреть, как в огне человечьи кости становятся птичьими, а кто-то вспоминал о нем с ужасом, мол, не посвящение то, а жертва Велесу: живые шагают одной ногой к мертвым. Про обряд и вовсе разные слухи ходили.

Тревога скрутила живот и зашипела, мол, ничего ты тут не сделаешь, бесполезный травник. Дивосил согнулся. Воспоминания, что мучили его по ночам, нахлынули и поглотили. Ржевица, голод, стычки и битвы, поиски выживших, нехватка трав и снадобий и жалкие попытки вытащить хоть кого-то.

В полубреду он почувствовал прилив ярости и потянулся к горшкам. Раз – треснули, разлетелись, два – следом полетели миски. Булькнули отвары, расплескиваясь по полу. Сквозь белесую пелену прорвался крик Любомилы. Едва долетев до ушей, он принялся тонуть. Пропадали стены, лавки, исчезли запахи трав.

Мертвецы опять потянули к нему свои руки – и Дивосил позволил им схватить себя. Кровавое море унесло его. Впереди виднелась мгла, бесконечная, как звездное небо.

— Дивосил! Дивосил! – раздался женский голос откуда-то снаружи. – Дивосил, чтоб тебя мавки в хороводе закружили!

Мгла пошла рябью. Дивосил не сразу понял, что она рвалась под чужим натиском.

— Молодая еще, чтоб так ругаться! – закряхтела где-то вдали Любомила.

— Тебя забыла спросить! – крикнули в ответ. – Дивосил, кому говорю, очнись, пока в лохань головой не окунула!

…А потом он пришел в себя посреди светлицы. Глаза жгло так, словно Дивосил плакал днями напролет. Чьи-то руки цепко схватили его за плечи и трясли. В стороне стояла Любомила.