Книга Клятва и клёкот, страница 74 – Диана Чайковская

Дербник кивнул и позволил ей проехать вперед. Возможно, это было ошибкой, не меньшей, чем двигаться наугад и верить в доброту Лешего. Заведет в ловушку – пусть пеняет на себя. Такого предательства Дербник не простит.

Деревья вились, кривые стволы их сплетались в причудливые узоры. Кони шли мимо кустов, под которыми пряталась тропка. Она виляла, заставляла их поворачивать то направо, то налево, пробиваться сквозь ветви, что торчали отовсюду. Как будто лес кричал: «Поворачивайте, идите прочь!»

Чужие очи пропали на целую лучину. Ветер затих – видно, слуги Стрибога улетели в другое место. Стало совсем тихо, настолько, что Дербник слышал, как стучит собственное сердце. Не было пения мавок, никто не скакал в кустах. Тишина расстелилась и повисла в воздухе.

А потом змеиный узел из деревьев начал постепенно раскручиваться, являя широкую тропу. Дербник не видел в этом ничего хорошего – чрезмерное гостеприимство говорило, что Леший либо давно не видел даров, либо жутко злился и вел их вглубь чащи.

Кроны слабо закачались. С дальней ветки сорвался ворон, звонко каркнул и приземлился на тропу, преграждая путь. Недобрый знак!

Марья вскрикнула, Дербник насторожился и положил ладонь на рукоять меча. Главное – не убить, только защититься.

— Гляди! – охнула Зденка. – Он…

Договорить она не успела: ворон приподнялся, вдарился оземь и начал обрастать человеческой кожей.

— Чтоб тебя нави! – смачное ругательство вылетело само.

А потом над головой Дербника сомкнулась когтистая тьма.

Терем тысяцкого был вдвое меньше княжеского, а двор казался захудалым. На нем не было места для птичника или широкой гридницы – только баня и хлев прижимались сбоку, расписные, с багряными створками. С их крыш глядели сокол и конь, сурово, въедливо, словно выискивали врагов.

Дивосил втянул осенний воздух, который уже отдавал духом Мораны, и поплелся к сеням вслед за Любомилой. Толпа зевак пропускала их. Она гудела, заглядывала в окна и пыталась прокрасться в терем мимо стражи. Но куда там – княжеская стража впускала только тех, кто пришел по делу.

— Слово Любомилы против слова слуг Ярины Ясной, – тысяцкий нахмурился. Ему тоже не нравилось это скоморошье зрелище.

Дивосил поджал губы. Сама чародейка не явилась, зато прислала двух чернавок, показывая пренебрежение. Могли ли эти девки говорить и выступать на суде? Раз тысяцкий решил их выслушать – значит, могли?

— Вот вить как! – залепетала первая. – Подаю я целебную мазь, а та руки жжет! Аж покраснело все!

— А отвар, добры люди? – вторила другая. – Служка от вашей ворожеи пришел с туеском. Хозяйка-то сразу распознала, что там волчьи ягоды намешаны да сушеные поганки!

С каких пор Совет вмешивается в дела травников и ведуний? Что им вообще сделала Любомила? Настаивала воду, сушила травы, помогала князю, боярам и прочим. Где она и где те чародеи! Их удел – Ржевица, Черногорье и все прочее, что тесно повязано с войной. Не подумала же эта Ярина, чтоб ее гадюки сожрали, будто Любомила и Дивосил слишком сильно приблизились к князю! Ай, тьфу!

А меж тем тысяцкий дотронулся до белоснежной бороды и косо взглянул на девок. Не верил. Витязи тоже, судя по ухмылкам. Всякий, кто хоть немного прожил возле бояр и богатых купцов, знал, что целебные мази не проходят через чернь – их дают в руки нянюшек или напрямую хозяйке, как любую ценность.