Книга Дьявольские шутки, страница 79 – Лизз Демаро

Хотя сомневаюсь, что он вообще мог чувствовать хоть что-то.

То же самое я думал про Миреллу и Гаспаро. Они были словно… уже мёртвыми.

Чезаре расхохотался. Он смеялся громко и фальшиво. Я никогда не слышал такого смеха. И, слыша эти противоестественные звуки, я сжался ещё сильнее, будто бы это могло как-то помочь.

Не могло.

Из глаз потекли слёзы. Он даже ни разу не ударил меня, а я уже начинал плакать.

— А я-то думал, когда ты начнешь меня умолять остановиться. Поздравляю, пацан, ты продержался дольше всех, — ещё смеясь, произнес Чезаре, а потом в одно мгновение его лицо снова стало железным, и он добавил сухим, жёстким голосом: — А теперь не зли меня ещё сильней и сделай то, что надо. Быстро.

Я сделал пять шагов.

Пять медленных шагов на подкашивающихся коленях и упал.

Чезаре в тот момент не выдержал и, вцепившись в мои волосы, потащил к стене. О неровную поверхность пола я сдирал кожу с ног, упираясь и делая хоть какие-то попытки сопротивляться, но — ты же понимаешь, священник? — все без толку. Он впечатал меня лицом в стену, и я даже вздохнуть не успел, как на моих запястьях оказались железные цепи, а я — прикованным к стене.

Когда тебя бьют, самое страшное вовсе не сам удар, а ожидание. Оно рождается неприятным комком внутри тебя и растет с каждой пройденной секундой, образуя в душе трепещущее чувство тревоги. Ты ждешь удара, думаешь, что вот, ещё мгновение и прилетит, а он не прилетает и не прилетает, и ты не чувствуешь обещанной тебе боли, а потом расслабляешься и думаешь: «не случится». И вот в этот момент оно случается. Удар врезается миллионами иголок в твое тело, выбивая последние крупицы кислорода. Боль вонзается так глубоко, как может, и начинает пускать в тебе свои корни.

Это отвратительно.

Я имею в виду, ожидание. Оно отвратительно.

Чезаре не спешил. Он сводил с ума своей неторопливостью и несколько раз ударил хлыстом по воздуху. Это, священник, тоже отвратительно. Этих эфемерных ударов я боялся больше реальных, потому что реальные удары выбивали все мысли из головы. Мнимые же наоборот — заставляли представлять все несбывшиеся кошмары.

Когда на мою обнаженную спину обрушился первый удар, я заставил себя перестать плакать. Но едва ли это могло продлиться долго: слёзы снова брызнули из глаз. Я не знаю, почему до такой истерии меня довел именно четвёртый Путь, но я задыхался в собственном крике и плаче. Чезаре нравилось это.

Где-то на третьем ударе он рассек кожу до крови, и это мерзкое ощущение, когда горячие струйки крови медленно стекали вниз, вновь настигло меня. К двенадцатому удару вся спина была в крови, к двадцатому — все остальное тело тоже.

Мне очень хотелось как можно скорее отключиться, но сознание почему-то было на редкость чистым. Отвлекаясь лишь на резкие, ядовитые удары, я про себя считал каждый из них. Мне казалось, это хоть как-то заставляло абстрагироваться от происходящего. Впрочем, не так сильно, как было нужно, чтобы не сходить с ума дальше. Это чем-то напоминало Первый Путь, когда Гаспаро использовал обычные палки, только в несколько раз больнее.

После тридцать седьмого удара я сбился со счета.

Во рту чувствовался уже знакомый и ненавистный вкус крови и слёз. Горло было разодрано криками, а воздуха в легких не оставалось. Я не знаю, после какого удара я отключился, но очнулся я на полу той же комнаты, где Чезаре меня хлестал. Запястья и щиколотки были стерты железными цепями. Ноющая боль именно в тех местах — первое, что я почувствовал. Потом уже в сознание врезалась яркая вспышка боли, растекающаяся по всему телу огромной волной.