Книга Чудовище, страница 14 – Мария Покусаева

Я знала, как эти двери запирать.

Я знала языки древности и умела видеть в сказках то, для чего они были написаны.

Вся моя жизнь подчинялась одной лишь цели: вернуть то, что было отнято у меня чудовищем, прекрасным чудовищем, пришедшим в месяц Цветущих Яблонь, сияющим чудовищем, с которым ни одна из смертных дев не сравнилась бы в красоте. Я готовилась встретиться с ней и назвать ее по имени, начертать на земле слова заклятия, изгнать ее из этого мира или вонзить ей в шею спицу из особого железа, но я встретила только ее портрет – и дочь, на портрет не похожую.

И хотя мой первый муж, строгий и недобрый, выковал меня, как острый клинок, как серп для особой жатвы, я оставалась человеком. А человеку свойственны и милосердие, и любовь, и жалость к тем, кто слабее. Птицы и дети, цветы и кошки, больные и потерянные – и бледное дитя, осиротевшее дважды, не было исключением.

Мой лорд, которого я любила когда-то, жил ради этого ребенка, и я приняла на себя обязательства стать ей матерью настолько хорошей, насколько могла.

Не забывала я и о двух своих дочерях.

В месяц Падающего Снега я покинула дом, принадлежащий мне лишь на треть, взяв с собой родных дочерей и сундуки, в которых были платья и приданое, книги и оружие, чтобы побеждать чудовищ, и отправилась выполнять долг матери. В месяц Зимнего Солнца моя старшая дочь встретила достойного юношу, который разглядел в ней что-то, что делало ее особенной, а в месяц Тишины соединила с ним руки у алтаря. Моя младшая дочь погрустнела, потому что любила сестру больше луны и звезд. Чуть меньше сестры любила она книги и сказки, а танцы и платья не любила вовсе. Я поняла, что счастье ее состоит не в том, чтобы надеть венок из нежных белых цветов, и знала, что отпущу ее вслед за сестрой, за которой она пойдет по любой из дорог, лишь бы оставаться рядом.

Мои родные дочери покинули меня, как и должны дети однажды покинуть родителей и обрести собственную жизнь.

Моя чужая дочь где-то вдалеке все так же перебирала чечевицу и шила из дешевого хлопка уродливые платьица. Письма приходили исправно, но редко, и я позволяла им усыплять себя, потому что сама давно-давно поверила в невинность дочери чудовища.

Ибо разве может существо столь нежное, жалкое и хрупкое быть опасным?

И ни холодок, бегущий вдоль шеи, когда я думала о ней, ни память о ее матери, ни первый мой муж, которого я иногда видела во снах, не могли напомнить мне, что да, именно такое, нежное и хрупкое, жалкое на вид, и есть то, что однажды становится опаснее всего остального.

К середине месяца Талого Льда, устав от мира балов и парадных залов, я оставила столицу и вернулась к себе. Я была тихой, и вуаль, которую я привыкла носить, прятала ото всех мое бледное лицо, изможденное зимой и страхом перед грядущим одиночеством.

Блеклая, печальная тишина царила в мире, и было еще далеко до первых зеленых побегов, пробивающихся через прошлогоднюю листву, гниющую под снегом, но воздух уже сейчас был свеж и нес запахи нового начала, неизбежно следующего за смертью и пустотой.

У меня был сундук с тремя платьями и сундук, который подарил мне мой первый муж, – обитый металлом и опустевший, потому что я отдала дочерям их приданое. Это было хорошее приданое, нужное тем, кто знает: однажды им придется защищать своих детей от чудовищ. Кроме двух сундуков у меня ничего больше не было.