Книга Чудовище, страница 6 – Мария Покусаева

Я говорила за нее.

Я говорила, что мать умерла, потом умер отец, а я стараюсь – я правда стараюсь! – дать ей все что угодно. Что у нее своя комната, самая тихая в доме, что она ни в чем не нуждается, что я забочусь о ней так же, как о любой из своих дочерей, что непременно найду ей достойного мужа, когда она станет достаточно взрослой. Что это бедное, болезненное дитя – боги велели нам заботиться о таких. Я гладила ее белые косы, оплетающие голову так, что длинная тонкая шея казалась еще тоньше и такой хрупкой, что надави чуть сильнее – сломается. И они, эти строгие старушки, добрые суетливые жены, пронырливые вдовушки, все эти женщины, которым куда больше дела до тебя, чем до собственного носа, ни в чем не могли упрекнуть меня. Только сочувствовать, присылать своих врачей к бедному ребенку, кормить ее сладостями, пока я не вижу, и бросать виноватые взгляды.

Чудовище, прекрасное, как рассвет, смотрело на меня с портрета и улыбалось тонкой загадочной улыбкой, слишком радостной в этом мрачном, скорбном доме.

Мои дочери слишком мало смеялись, и это пугало меня куда больше, чем живущее на чердаке странное дитя, равнодушное ко всему, кроме шитья, золы и чечевицы.

Они выросли и окрепли, и острый ум их отца, его безжалостность ко всему на свете, его прямота в суждениях – все это проявилось в них, как в лучшем зеркале. Они выучили все, чему я могла научить их, знали все, что я могла дать им, но пока еще не все осознавали. Они умели читать тайные знаки, разбросанные всюду, они не боялись говорить с тенями, прячущимися в углах, они знали все волшебные травы, которые росли в нашем саду, время их цветения, время созревания и по три способа использования каждой. Я дарила им платья и камни, покупала для них редкие книги, нанимала лучших учителей, и дочь чудовища, молчаливая и напуганная, с пустым взглядом, устремленным на карту, на которой мои девочки легко находили все страны и острова, – дочь чудовища казалась мне безнадежной дурочкой, блаженной, ущербной и совершенно безобидной.

Лучше бы она показала клыки и когти, думала я, лучше бы ее хватка была крепкой и острой, лучше бы она мучила кошек и отрывала бабочкам крылья.

Или хотя бы была безнадежной кокеткой, влюбленной лишь в розы и зеркала.

Тогда бы я дождалась первой крови на ее простыне и сразу начала искать ей хорошего жениха, ни капли не опасаясь ни за свою жизнь, ни за своих дочерей, старшая из которых уже собирала вокруг себя поклонников, интересных ей куда меньше, чем фазы луны и карты созвездий.

Я знала, что через год, зимой, мне придется ехать с ними в столицу, чтобы там, на праздниках Двенадцати Ночей, найти своим дочерям новые семьи, достойные их. Что делать с дочерью чудовища – этого я не знала.

Мои книги и свитки, даже те, которые по моей просьбе нашел владелец одной лавки, скрытой на улице, куда приличным леди лучше бы не захаживать, и даже сам этот владелец, человек, которому недоставало глаза, потерянного в борьбе с чудовищами, ни один из врачей, которым я показывала свою бледную бедняжку-падчерицу, – никто не мог дать мне ответ, с чем я имею дело.

Я заставляла служанок давать ей молоко и фрукты, следила за тем, чтобы она ела мясо, достаточно спала и не тревожилась.

Я научила себя думать, что все это – душевный недуг, слабость ума, выросшая из слабости тела, не более того.