Книга Колдовская ночь, страница 37 – Александр Матюхин, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

А Марьяна его непременно бы поняла и даже сейчас слышала. Он точно это знал. И потому с каждым всхлипыванием, с каждым протяжным вздохом становилось легче. Головы будто касались невесомые тёплые пальцы, ласково поглаживали, успокаивали, утешали.

— Я с Катериной буду рядом эти дни, слышишь? Не брошу её, даю слово, разродится она благополучно, – шептал он сбивчиво, будто скорбный разумом. – А через год на Купалу снова приеду, с подзорной трубой. Или даже телескопом! Выпишу из столицы тот, что с собой возить можно. Покажу тебе Венеру, обещаю! И бусы привезу из янтаря или малахита. И сапожки новые, чего ты по лесам скачешь босая… И тулупчик, чтобы не мёрзла. Ты же веришь мне? Ты придёшь? Я не спасения ради, не надо мне благости никакой! Только приди сама! Пожалуйста…

Снова скольжение по щеке – и ярко-зелёная лента упала прямо к нему на колени. Иван коснулся её губами, бережно скатал в узенький рулончик и положил за пазуху. Постоял ещё какое-то время, пока колени окончательно не затекли, и едва начал вставать, как с противоположного берега раздался крик.

— Батюшка доктор, у Катьки воды отошли! Повитуха с батюшкой вас зовут поприсутствовать! А то она без вас ревёт не в меру, боится, сталбыть!

Иван вскочил на ноги, вытер мокрое лицо, торопливо коснулся лбом липового ствола, шепнул:

— До встречи, берегинечка. Я непременно вернусь.

И поспешил в деревню.

Старуха сидела в красном углу прямо под образами. Впрочем, это только в первые несколько мгновений показалась она Игнату старухой. Когда глаза его привыкли к полумраку, стало ясно, что до старости ей ещё далеко – обычная, средних лет баба, неприятно полная и рано поседевшая, облаченная в грязную исподнюю рубаху и не менее грязную душегрейку. Она взгромоздилась на лавку с ногами, опустила голову меж коленей и смотрела на вошедших мутными глазами, по-совиному круглыми и пустыми.

Дед тоже не сводил взгляда с кликуши. Он стоял посреди горницы, ссутулившись, как обычно, чуть наклонив голову на бок. Не было в его позе ни малейшего напряжения – так человек изучает пусть и важную, но привычную, рутинную работу, которую предстоит сделать: дыру в крыше залатать или сено в стог собрать. Неспешно оценивает, обдумывает, примеривается, с какого края сподручнее подступиться.

Сам Игнат, конечно, боялся. Хоть и думалось прежде, будто после того, что довелось увидеть в старой церквушке на берегу возле Работок, страху куда сложнее станет находить дорогу в его сердце, а всё одно – подрагивают колени, и под рёбрами похолодело, и пальцы вцепились в штанину так, что клещами не оторвать. Он переводил взгляд со старухи на деда и обратно, в любой момент готовый броситься к выходу.

— Ну! – первым молчание нарушило существо на лавке. – Спрашивай, коли пришёл!

Голос был не женский, но и не мужской. Сиплый, неестественно низкий, он выходил изо рта, полного длинных жёлтых зубов, но рождался, похоже, вовсе не в горле, а гораздо глубже. Словно что-то внутри этого обрюзгшего тела лепило слова из голода и безумия, а затем выталкивало их наружу одно за другим.

— Не волнуйся, спрошу, – сказал дед, прищурившись. – Только как мне тебя называть?

— Кузьмой зови, – прохрипело в ответ. – Кузьма Удавленник я.

— А по чину кто?