Книга Русалочье солнце, страница 102 – Рина Солнцева

Пела впереди и излучина, перешёптывались водные токи, сказывали какую-то страшную тайну, да попробуй пойми их язык. Может, предостерегали от чего, а может, и звали к себе, кто знает?

Вот и послышались русалочьи голоса и песни, не прятались речные девы от Данилы, помнили, что он привёл их сестру. Встретили его как брата родного, заплясали вокруг, закружились, венком из цветов луговых кудри покрыли. Улыбнулся Данила, принял венок – ладно сплетён, благоухает.

А вот и та, к которой он шёл через тёмный, поющий лес, стоит у векового дуба, смотрит ласково. Отступили русалки в чащу, закружились, засмеялись где-то далеко-далеко, будто на краю света. Последнюю ночь осталось петь да плясать, цветы срывать да венки плести. Не плакать же в эту ночь, не голосить, только петь!

А Дарья не пела, не плясала, стояла у корней древнего дерева, что, наверное, застало обряды кровавые на капищах языческих, помнило богинь прекрасных, богов суровых. Что с ними сталось? Что всегда становится с теми, кто утрачивает былое величие? Ждала Дарья друга своего милого, знала, что придёт попрощаться, ибо сама того же хотела всем своим сердцем. Пусть и не билось оно, молчало в груди ледяной, но всё ещё было живым, могло любить. И причитало оно весь вечер: «Хоть бы пришёл, хоть бы глазком одним увидеть его», ныло, не давало покоя. И вот он здесь, оттого теперь все грядущие тоскливые ночи будут скрашены воспоминаниями об этой.

Будет впереди долгая зима под ледяным покрывалом, тревожный, глубокий сон без сновидений в полной темноте на замёрзшем дне, куда не проникают скудные солнечные лучи. А как проснутся русалки, очнутся от стылого зимнего сна, так станут весь год видеть лишь ночь да раздутое, жабье рыло Водяного, перепончатые его лапы, склизкий чешуйчатый хвост. Станут играть с рыбами да змеями водяными, срывать кубышки да кувшинки, скупые на разноцветье. Потому-то так и радовались они колокольчикам да горечавкам, ласкали берёзовые ветки, еловые лапы, пели песни Луне и Солнцу. Будет весь год над головами их среди ночи светить одно русалочье солнце – луна полная или месяц серебристый, что даёт мало света, ледяного, холодного, да и тот стылую русалочью кровь греет. Могут они лишь по ночам покидать речные токи, качаться на ветвях ив, петь песни заунывные, такие же холодные, как речное тинное дно, которое никогда не достигнет тепло.

Коль и встретится ночью какой путник, так надобно его на дно речное утянуть, утопить да за корягу одёжей зацепить. Коль сам всплывёт, так повезло ему, коль нет – станет утопцем, будет тело его реке принадлежать. Утопцы не злые, они сами по себе людям скверны не делают, лишь волю Водяного исполняют. И обокрасть могут, и в воду утянуть, утопца тоже бойся!

Путников и русалки утягивают, только до того ещё и защекотать могут до смерти. А коль не утянешь путника, так дядька Водяной изведёт, погубит, с тиной да илом смешает. Нечисть должна быть злой, вредить людям, губить, а не только венки плести да с рыбками играть.

А дети, что утонули, становятся потерчатками. Редко такое бывает, да вот принесла одна русалка намедни к своим сёстрам дитё, в лесу нашла. Водяной быстро справился, знал, что с мальцами такими делать: утонул мальчонка, даже испугаться не успел. Начертал речной хозяин ему рачьей клешнёй на спине таинственный знак, ожил малец, обернулся в потерчатко. Стал для русалок малым братиком, бегает в последнюю отведённую в этом году вольную ночь по пролеску. Всё с ним веселее, камушками кидается в уток да селезней, что в камышах плавают. Никогда не вырастет потерчатко, останется навеки дитём.