Книга Русалочье солнце, страница 106 – Рина Солнцева

А потом и думать о Дарье той забыл, мельком лишь, да всё только с тихим ужасом. Одна Любаша в мыслях царила, всё о ней лишь думал да мечтал по ночам отец Влас. А днём, как времечко свободное было, так тихонечко следил за ней, благо, все в полях да на сенокосе, кому какое дело, куда поп вдоль по улице пошёл? Любовался, как она за водой с коромыслом шла, коз да коров привязывала да на двор заводила, стирала. Что бы девка ни делала, всем засмотреться можно. Так и прознал, что ходила девка к ведьме. Не ведал, о чём балакали, не дурак он, через ведьмин забор лезть да под окнами подслушивать, поймёт это ведьма вмиг, то-то разговоров будет потом по деревне. Да только знал, что искушала Любашу Лукерья, с истинной дороги увести хотела. Так что сделал отец Влас доброе дело, когда девчонку к себе в подмогу взял, никуда уж от взора его не спрячешься. Считай, от ведьмы отвадил, чтоб не смогла она душу Любашину погубить колдовством своим.

Вот тогда-то он почувствовал над ней свою власть! Боялась девка его пуще чёрта, то было ему лишь на руку. Подчас ощущал Влас, как разгоралось в душе его пламя, темнело в глазах, пожирала его неведомая доселе страсть. И видел Влас в Любашиных очах боязнь той страсти, но даже через страх шла она к нему, стоило лишь позвать, влекло её сжигающее Власа пламя, как мотылька. Будто бы бесовское то было наваждение, сам ад жил в пламенном сердце отца Власа, сама геенна подпитывала Любашин ужас перед ним. И это было ему по нраву.

Так и царили в душе Власа страсть да страх, раздирали его на части. Коль о Любаше подумает, так огонь по жилам разливается, коль о мёртвой Дарье, так лёд январский. Да всё отодвигал он подальше мысли о пропавшей девице, зачем она ему, коль рядом живая есть, прекрасная! Раз до сих пор не явилась на пороге, стало быть, жива-здорова. Коль явится с речами обличающими, укорять да винить станет, на чистую воду выводить, тогда и подумать можно, как быть. Да только смутные сомнения терзали его нутро, рисовали страшные картины по ночам…

Открыл Влас глаза. Сердце билось так, будто хотело проломить грудь, вырваться на волю. Из каждого тёмного угла глядела тревога, витала в воздухе столь осязаемо, что можно было почувствовать её вкус, протяни руку – натолкнёшься на её сгусток. Тогда-то отец Влас всё понял.

Он старался отдалить тот момент, когда придётся выйти из дома и увидеть её. Не повиноваться он не мог: его тянула сама кровь, сама смерть. Окутала одеялом, сотканным из тревоги и страха, такого, что так и подталкивает бросить всё, выбежать на крыльцо и наконец увидеть того, кто стоит за стеной. Коль не увидишь, так остановится сердце от ужаса, разорвётся от самого ожидания того момента, когда воочию узришь то, что так долго представлял ночами. Буди домашних, не буди – никого не дозовёшься, никто тут не поможет. Молись-не молись, всё без толку.

Попадья дышала ровно, против обыкновения даже не похрапывала – точно колдовство то, ведунство. Ну да Влас руки опускать не собирался: надел на шею чётки, начертал кресты миром на лбу да на руках, водой освящённой чело и рукава смочил. Не подступится к нему русалка, не сможет одолеть. Станет Влас до утра молиться, а с первыми лучами она и сгинет. И можно будет забыть и про неё, и про соблазн, что несла её красота.