Книга Русалочье солнце, страница 111 – Рина Солнцева

Как и уговорено было, вернулась она задками в Покровку, уж с улыбкой, в сарафан привычный обряженная, что был уже с утра на меже схоронен. Любашей вернулась в село, собой, не русалкой. Никто слёз её не увидел, даже Савелий.

Полная, круглая, будто блин, луна висела над самым лесом, мягко подсвечивая кроны деревьев, округлые дубов и острые, будто пики, елей. Ночь была тёплой, но после летнего палящего зноя воздух казался почти прохладным, свежим. Сладко спалось в такую ночь, приходили только самые спокойные сны.

Аккуратно поднявшись с постели, чтоб, не приведи господь, не разбудить мужа (Савелий обычно спал чутко, тревожно, но сегодня подлила ему в квас Любаша настойку маун-травы, чтобы выспался), молодица подошла к люльке, где спал маленький сынок, посмотрела на сосредоточенное нежное личико. Казалось, вся людская премудрость ведома младенчику, так хмуро сведены его бровки, будто не сынок он, а старичок какой. Сказывают, что на Савелия похож сынок, да только кажется Любаше, что вылитый брат он, чисто Данилушка. Даже назвать хотела его именем, да отговорили её, сказали, мол, негоже то, вдруг судьбу дядьки повторит.

Особенно мать Любашина, Федотья, того не хотела. Видно, не желала, чтоб что-то о пропавшем сыне ей напоминало, о позоре её. Глянь-ка, у такой верующей бабы, что ещё и со священником дружбу водила, сын пропал. Да ещё и не в простую ночь, в Русальную. Сама-то горазда на чужих детей поклёпы наводить, глупости своим языком бескостным нести. А как самой дело коснулось, так зыркает злобно, едва разговор какой про Данилу своего заслышит. А Данила, поди, сгинул где в лесу, волки подрали или нечистью какой стал. У пропавших в Русальную ночь одна дорога.

Провела Любаша нежною рукой по челу Захарки, улыбнулся малыш во сне. Никогда не плакал, всё больше смеялся да радовался – славный первенец у четы Премысловых родился, ждёт его жизнь долгая и счастливая, знала то Любаша.

Накинув платок и прихватив корзинку и нож, вышла Любаша в ночь. Пёс Голубчик поднял свою умную, серую голову, но не издал ни звука – знал, свои идут. Да и хозяйка часто по ночам уходит куда-то, чего поднимать тревогу? Нравилась Голубчику новая хозяйка, ласково с ним обходилась, трепала легонько по холке каждый раз, как мимо проходила, косточки сахарные приносила.

Вышла Любаша за околицу. Пришла пора ирный корень собирать да чистуху, так лучше то ночью сделать, пока Захарка спит крепко, да зноя нет пламенного. Часто за травами Любаша ходила в ночь, нравилось ей то, никого уж не боялась молодуха. На селе её уважают, только по имени-отчеству обращаются: была Любаша, стала Любовь Михална. Всегда учтиво разговаривают что старые, что малые, и не в том дело, что теперь она купеческой семьи. Всегда со всеми ласкова Любаша, поможет то словом, то делом, то хлеба краюхой. Тянется люд к ней, будто к родной, странно то ей по первой было. А как стала травки собирать, так стали люд за подмогой приходить, лица всё благодарностью светятся.

Тяжким был год, многое случилось. Видно, после смерти ведьмы Лукерьи открылись адские ставни, поспешила нечисть дела свои тёмные творить. Брат Любашин ушёл да не вернулся, искали его долго, пока уж всякую надежду не потеряли. Савелий всех мужиков деревенских снарядил, чтоб лес да поле прочесали, дно реки баграми истязали. Но ни единого следа Данилиного не нашли, хоть бы знать, куда делся, что с ним сталось. А как собак пустили по тропам, так сели они посреди леса и завыли жалобно, носы вверх задравши. Поняли тогда все, что беда с Данилой случилась, нужно теперь Любаше себя от мертвяка беречь да дитятю малого. Но не боялась Любаша мёртвого брата, знала, что даже коль придёт, и мёртвый ей не навредит. А потому часто мелькала у неё мыслишка: «А вдруг бы пришёл Данилушка… А вот бы повидаться…»