Книга Русалочье солнце, страница 71 – Рина Солнцева

Опешил было отец Влас, побледнел, да только посмотрел на Данилу презрительно, заметалась в чёрных глазах вьялица:

— А ты меня, молодец, не запугивай. Ведаю я, что и тебе есть, что скрывать. И твоё имя ославить могут, попомни слово моё. Ради сестрицы своей же держи язык за зубами, а то о многом матушка твоя прознать может. И сельские тоже. Тогда твоя жизнь точно мёдом не покажется. Коль о себе думать не хочешь, так о сестре своей ненаглядной позаботься – захочет ли кто дело с ней иметь, коль узнает, что ты сам колдовством промышляешь? На сестре колдуна никто жениться не захочет, а коль надо будет, так и вовсе люд на тебя натравлю. То легко будет. С чего это месяц покраснел над Покровкой, не колдун ли Данила силы тёмные призывает?

Прошипел отец Влас, будто аспид, извернулся по-змеиному да скрылся в избе, взвилась пыль за подолом рясы. Плюнул Данила да вышел за ворота.

Знать бы только, о чём таком прознал отец Влас. Коли про то, что Данила к Лукерье ходил, помощи у неё просил, так это полбеды. Да и за то мать изведёт. А вот если как-то священник понял как-то, что Данила с нечистью общается, тут уж совсем другое дело. Так и взаправду самого Данилу колдуном окрестят, жизни не дадут. Тогда и Любашу замуж не выдать (прав окаянный поп, кто ж на сестре колдуна жениться-то пожелает – так себе родство), и самому невесту не найти. Да и какая может быть у него невеста, коли Даниле никто, кроме его русалки, и не нужен? Ни о ком больше он не мечтает, ни о ком не беспокоится так, что сердце леденеет. Пусть мать и серчает, кричит, что пора жену искать, да не хочет Данила жениться.

Пойти что ль к Лукерье, травок сонных попросить? Вроде как бабы на ночь настойку кошачьего корня пьют, да только где Данила этот корень искать будет? Он разве что теперь знает, как осотница выглядит, а вот от чего она – Бог её разберёт. Лучше уж дойти до Лукерьи, небось не откажет, отсыплет маун-травы али ещё чего. Доколь можно от изночницы мучиться, метаться впотьмах?

Лукерья будто бы знала, что он явится. И щей наварила, и яблок напекла с мёдом, рада-радёхонька Данилиному приходу. А сама-то как прихорошилась, косу медную вкруг головы уложила, передник цветами затканный повязала. Губы алы, глаза будто мёд липовый, светятся желтизной. Хороша ведьма, пригожа, аж засмотрелся Данила, глаза будто пеленой затянуло. Всё насмотреться не может, как отливают алым перламутром губы нежные Лукерьины, как длинны ресницы её рыжие. Тряхнул парень головой, прошёл морок, будто не бывало.

— Да ты проходи, Данилушка, проходи, потом о делах сказывать станешь, – завела Лукерья голосом мягким, бархатным, – а пока вот щец тебе с пирогом, устал поди по солнцепёку-то кататься по деревне. Работает всё Данилушка, не жалеет себя для блага матушки да сестрицы. Да для подруженьки милой пожалел бы себя, заходил бы почаще, солнышко моё ясное.

Слушает Данила Лукерьин говор, будто трель соловья лесного: сладкий голосок льётся, сладостью обволакивает. Без опаски явился Данила гостевать, привык уж к ведьминому жилищу. Тепло у ведьмы, чисто, духом травяным пахнет. Сморило чуть Данилу, голова сладко закружилась. Так бы и сидел у ведьмы до самого вечера, а то и до утра.

— Твоя правда, Лукерья, спасибо на добром слове.

Уж потчевала ведьма парня, уж как потчевала, и всё глаз с него не сводила, лишь ближе подсаживалась и ближе, скоро всем телом навалится.