Книга Русалочье солнце, страница 77 – Рина Солнцева

Задумался Данила, перевёл пристальный взгляд на вдовицу:

— Может то потому, что не хочет Акулина с тобой разлучаться? Отпускает тебя да без материнского навета, сердце её хочет удержать тебя, вот и не получается у тебя через порог ступить. Может если б искренне желала, чтоб ушла ты навеки, так и исчез бы тот заслон. Любовь материнская поди выставила его, от того и нет тебе пути.

— Да что я, враг дитя своему, что ли? – запричитала Акулина. – Нет, пусть возвращается, пусть живёт там, где место её. Повидалась я с ней, спокойна моя душенька, знаю я, где Дарьюшка моя теперь живёт. С чистым сердцем отпускала, да не ушла она. Я уж и один раз её провести пробовала, и второй под самое утро: нет толку, застывает она на пороге.

— Ох, думать тут надо, думать, – Данила покачал головой, сжал кулаки. – Пробуй, вдова, и в эту ночь дочку вывести. Коль не выйдет – пойду завтра к Лукерье. Не скажет по-доброму, как русалке из избы уйти да в реку вернуться, стану по-злому с ней говорить. Ничем не поступлюсь, да только должен узнать я, что тут сделать можно. Пусть только попробует змеица подколодная соврать, пусть только скроет правду. Всё у неё выведаю, всё прознаю.

— Спасибо тебе, Данилушка, – прошептала Дарья, ресницы влажные опустила. – Если выберусь, век тебя помнить буду.

— И на том спасибо, – улыбнулся Данила.

Как увёл Данила Акулину из ведьминой избы, заметалась Лукерья из угла в угол. Сыпала проклятьями, ругалась, на чём свет стоит, запустила в стену огарком свечи зелёной, что под руку попался. Чуть было не бросилась склянки свои да горшки колотить, да вспомнила вовремя, что уж побеги папоротника да цвет бессребреницы поздно запасать, а настойку из костей летучей мыши так вообще три луны готовить. Побьёшь своё добро со злобы, а потом над черепками только рыдать останется. А колдовать надобно, какая же она будет ведьма, коль запасов колдовских нет? И без того уж глупостей сколько от любви своей неразумной натворила, вот уж правду говорят, любящая баба тупей сороки! Уж и за это Сам не погладит по голове. Вредить стоит по-крупному, а мелкие пакости – это ерунда. Всё б обернулось по-другому, если б не понадеялась она на авось, дала б вдове незаколдованную свечу, сказала б взять неосвящённую соль. Да кто ж знал, что удастся ей русалку привести, а русалка та любовью Данилкиной окажется? Вот уж тесен мир, вот уж где не разгуляться.

Села на лавку, думать стала. Хлебнула отвару собачьей крапивы, стало легче дышать. От ярости толку мало, коль впустую она пропадает, лишь сердцу придаёт.

Лучше выместить злобу свою на ком-то другом. Не на Даниле или Любаше – Данилка ещё явится, дайте только срок, придёт, будет вымаливать у неё тайну, как помочь русалке ненаглядной, да только не скажет ничего Лукерья, как пить дать. А может, и скажет, если только молодец согласится в полюбовники пойти и к русалке на реку больше не ходить, тогда-то будет его Лукерья отварами приворотными поить, тогда-то они подействуют. И пусть только попробует её ослушаться: едва прознает ведьма, что неверен ей Данила, мёдом ему жизнь точно не покажется, пожалеет, что на свет родился. Истерзает она тело его да душу заговорами да зельями, откроет к нему все пути дорожки детям Елизды: и в море, и в пути, и в источнице, и в кладезе, в верхнем пороге и в нижнем! Каждый шаг его с тех пор будет бесами направлен, прослежен, не достанется никогда ни покою ему, ни смерти достойной. Местью то будет за позор ведьмин да надежды её изгаженные, за любовь его к деве мёртвой, ледяной.