Книга Русалочье солнце, страница 98 – Рина Солнцева

— Сам я то видел глазами своими, никто мне того не говорил. Небось, пошла она к ведьме в её смертный час, чтоб книги её колдовские себе забрать, стало быть, скоро начнёт и зло творить. Вот тогда поплачешься.

Затряс Савелий головой, глядел на отца Власа, будто на змею, к которой не знаешь, с какой стороны обойти, чтоб не кинулась да не укусила. Да только змеи понятны намерения, чисты они: коль змея укусить хочет, так не скрывает того, шипит, угрожает. А что же отец Влас скрывает?

— Коль сам я того не видел, стало быть, того и не было. А оговаривать можно сколько угодно, от того человек не станет хуже. Сам я с невестой своей поговорю по душам, посмотрю, что она скажет мне.

— Ну-ну, паря, попробуй со змеёй поговорить. Да только уверен ли ты, что правду она тебе скажет? Можешь ли невесте своей доверять, коль знаешь, что лукава она, что бесовкой стала?

Кивнул молча Савелий, посмотрел на отца Власа презрительно. Взвился конь, унёс всадника вдаль по дороге. Скрежетнул поп зубами, глянул вслед недобрым взглядом. Как быть, коли Любаша из рук ускользает? Станет теперь Савельевой невестой, не подобраться к ней, теперь только в церкви увидеть можно будет, да и то мельком. Савелий-то не дурак, к такому на кривой козе не подъедешь: глядит с подозрением, презрительно, будто каждую мысль отца Власа прочёл. А как жить без взора Любашиного лазоревого, как очи по утру открывать, понимая, что не увидят они стан её стройный, косы золотые? Коль прознает что купеческий сын, так может сделать жизнь священника сущим адом: такой и в епархию отправиться может, и донести кому надо, что не так уж и благочестив отец Влас. Те и копаться не станут, сошлют его куда подальше, а то и вовсе сана лишат.

Только появился Савелий у ворот, так поднялась на дворе суета великая: забегала Федотья, отправила Марфутку, девку, что в услужение к ним пошла, в подклет за квасом да ветчиной. Любашу на крылечко вывела в новой понёве, чтоб гостя милого встречала. Та, будто берёзонька белая, во всей красе на крылечке застыла, глядит ласково. А гость милый, и вот он: глаз от Любаши не отводит, с коня соскочил, будто крылья за спиной выросли.

— Веди друга дорогого в избу, – пропела Федотья, а сама ручку Любашину на плечо Савелия положила, подтолкнула их вглубь дома. И во двор побежала, пусть дочка, коль не дура, охаживает купеческого сына, к рукам прибирает. Да так, чтоб и не думал на попятный идти! Коль Федотье бы такой попался молодец в её годы, так уж она бы знала, что делать с ним, ни за что бы с крючка не соскочил. А Любаша, что с неё взять, простота святая да глупая. Может хоть невинностью да недалёкостью возьмёт.

Только остались Савелий с Любашей одни, повернулся парень к девице, ладошки ледяные к груди прижал.

— Скажи мне, Любаша, только не ври, не смей. Всё в глазах твоих прочту, не умеют они врать. Ходила ль к ведьме, делала ль приворот на меня?

Побледнела Любаша, отлила вся кровь к сердцу. А оно едва стучит, не в силах страх, что душу сковал, развеять. Едва смогла прошептать она:

— К ведьме ходила, не буду врать. Разговоры с ней вела, отвар целебный пила. Да только не делала я на тебя приворот.

— Так я и думал, не сомневался я в тебе! – воскликнул он, осветилось лицо Савелия радостью, глаза загорелись. – А зачем тогда пошла? Хворь лечить?