Книга Черная рябь, страница 122 – Екатерина Шитова

Тот, сопя, перевернулся на другой бок и снова захрапел. Иринушка спустила ноги на пол и поёжилась.

— Ох, что-то зябко! Будто ветер по дому гуляет.

Она встала с постели и засеменила к комнатке дочери. Василиса последовала за ней, растирая по щекам солёную влагу.

— Отдай мне мою кожу! – вслух произнесла девушка, едва они вошли в её светлицу.

— Ох, окошко открылось, вот ведь напасть! – воскликнула Иринушка, будто и не слышала просьбы.

Она схватилась за деревянные створки, щурясь от дождя и ветра. Закрыв окно, женщина судорожно вздохнула и резко обернулась к дочери. Лицо её стало бледным и суровым.

— Ты с этими глупостями-то кончай уже, дочь, – строго сказала она.

Василиса никогда раньше не видела такого каменного лица матери, не слышала таких холодных нот в голосе. Но девушка не собиралась отступать от принятого решения. Целый год она ждала этого дня, готовилась к нему.

— Где моя кожа? Куда ты её дела? – зло спросила она.

Иринушка увидела, как дочь сжала кулаки, как заходили под тонкой кожей желваки на лице. Но она не поддастся её гневу. За последние годы дикие выходки Василисы ей изрядно надоели.

— Нету больше твоей кожи! Забрала я её и в землю схоронила. Пусть сгниёт! – проговорила она.

Василисино лицо, всегда бледное и прозрачное, вдруг побагровело.

— Что? Что ты наделала? – закричала она.

— Тише, отца разбудишь! – шикнула Иринушка и прижала к губам дочери свою ладонь.

Но Василиса резким движением отбросила её руку и вцепилась тонкими пальцами в плечи матери.

— Говори, мама, где моя жабья кожа? Куда ты её закопала? Говори же! Или я с тобою больше ни единым словом не обмолвлюсь!

Взгляд Василисы был страшен, из прозрачно-голубых глаз будто летели в разные стороны огненные искры. Она вся тряслась, губы дрожали. Иринушка обхватила дочь руками, сжала её крепко в объятиях. Та затрепыхалась, будто раненая птичка, закричала во весь голос:

— Аааа! Отдай мне мою кожу, мама! Отдай! Не мучь меня!

От её крика проснулся Василий. Вбежав в светлицу и увидев рыдающую жену, которая держала бьющуюся в конвульсиях дочь, он рявкнул так, что, казалось, затряслись стены:

— А ну умолкли обе! Глупые бабы! Устроили тут шабаш! И это перед таким важным днём!

Иринушка с Василисой испуганно смолкли, прижались друг к другу. Василий всегда был добр, но уж если его что раззадорило, то вспыхнувшую ярость было сложно унять, он начинал рвать и метать, крушить всё, что попадалось ему под руку. Обе женщины знали об этом, поэтому замолчали, прижались друг к другу, замерли неподвижно.

— Василиска! А ну быстро ложись спать! Иринушка! Пошла в постель! Дуры, ой, дуры!

Василий смотрел на жену и дочь и тяжело дышал от негодования.

— Завтра свадьба! Жизнь новая у вас обеих начнётся! А вы тут удумали драться да ругаться посреди ночи! Дуры-бабы, ой, дуры!

Он схватил дочь за руку и толкнул её на лавку, потом схватил за шиворот жену и вытолкал её из комнаты.

— Спи, дочь! Чай не маленькая уже, чтобы капризы свои посередь ночи показывать! – грозно сказал он. – Мы тебя сосватали? Сосватали! Рукобитье было? Было! А если что учудишь завтра, я тебя за старика Прохора замуж отдам, он давно третью жену себе подыскивает!

После этого Василий плотно притворил дверь в светлицу, но спать не лёг, решил сам сторожить невесту. Василиса слышала его тяжёлые шаги в кухне до самого утра. Она тоже не сомкнула глаз – лежала, уткнувшись лицом в стену, и шептала отчаянно: