Книга Отвергнутая, страница 47 – Екатерина Шитова

— Ванька, это же ты? – снова прошептала Прасковья.

Великан встрепенулся, шумно засопел и промычал что-то нечленораздельное. А его толстые губы расплылись в подобии улыбки.

— Как же ты вырос-то! Во все стороны раздался! – вслух проговорила Прасковья, а про себя подумала, что от такого верзилы не сбежишь, если поймает, пальцем о землю размажет.

Ванька что-то промычал, глядя на Прасковью, и та кивнула в ответ, натянуто улыбнувшись. Потом он принёс в избушку котелок, в котором дымилась гречневая каша. От запаха горячей еды у Прасковьи потекли слюнки. Ванька поставил котелок на стол, достал из кармана деревянную ложку, зачерпнул каши и сунул полную ложку себе в рот. Тщательно облизав ложку языком, он снова зачерпнул кашу и на этот раз поднёс её ко рту Прасковьи. Та сжала губы. Есть одной ложкой с уродливым великаном ей было противно.

Ванька между тем продолжал упорно тыкать ложкой Прасковье в лицо. И тут вдруг губы его зло скривились, и он весь покраснел от негодования. В следующую секунду ложка полетела в стенку, горячая гречка рассыпалась по полу. Отвернувшись, великан что-то промычал себе под нос. Потом поднял ложку и уже хотел убрать её назад, в карман, но Прасковья опередила его. Она ловким движением выхватила ложку из его руки, зачерпнула горячую кашу и стала есть.

— Спасибо, Ваня! Ничего вкуснее я в жизни не ела! – с набитым ртом проговорила Прасковья.

Великан хрюкнул от удовольствия, и на его щеках выступил румянец.

* * *

Жизнь Прасковьи снова изменилась до неузнаваемости. Она стала пленницей дурачка Ваньки. Он держал её взаперти, выходить не разрешал. Но два раза в день он приносил еду и воду в избушку, которая оказалась добротной, проконопаченной сверху донизу землянкой, и дверь за его спиной оставалась открытой настежь. Прасковья, подметив это, приготовилась бежать.

Один раз, когда Ванька ставил на стол котелок с горячей похлёбкой, Прасковья проскользнула мимо него и выскочила на улицу. Она побежала куда глаза глядят, виляя между деревьями, перепрыгивая пни и коряги. Но вскоре позади послышались тяжёлые шаги – это великан догонял свою пленницу. Когда он повалил Прасковью на землю, уткнувшись лицом в её волосы и шумно дыша ей в ухо, она взмолилась:

— Отпусти меня, Ваня! Отпусти! Мне домой надо! Чего ты держишь меня тут взаперти, словно овцу? Ты же добрый, я знаю!

Голос её дрогнул, и из глаз покатились слёзы.

— Аааа! – грозно закричал Ванька и стукнул мощным кулаком по земле рядом с Прасковьей.

Та вздрогнула от страха, замолкла, и Ванька подхватил её на руки и понёс назад. Прасковья плакала, била его руками по широким плечам, по лицу. Но он как будто не ощущал её ударов. Он занёс её в землянку, посадил на лавку, сел с ней рядом и с силой прижал к себе. Когда Прасковья начала задыхаться, Ванька отпустил её и ушёл, подперев снаружи дверь землянки тяжёлым бревном. На шею женщины словно повесили огромный камень.

Но мысли о бегстве по-прежнему одолевали Прасковью. Она страшно тосковала по сыну, долгая разлука с ним разрывала её сердце на части. Ей хотелось забрать Феденьку и убежать с ним далеко-далеко – туда, где никто их не найдёт.

Вот только в последнее время Прасковья себя не очень хорошо чувствовала: по утрам её мутило и кружилась голова, ноги часто были слабыми, точно соломинки, а тело, наоборот, было тяжёлым и неповоротливым. Утром ей кусок в горло не лез, а по вечерам, наоборот, она нестерпимо хотела есть и жадно запихивала в рот всё, что приносил ей в котелке Ванька. Прасковья думала, что это всё от недостатка света и воздуха – днями напролёт она сидела в своей «тюрьме».