Книга Лесные ведуньи, страница 27 – Екатерина Шитова

Шепот Захарии звучал как песня, взлетал к потолку, рассеивался в душном воздухе маленькой избушки. Натерев ребёнка травами, Захария раскатала тесто и завернула в него ребёнка, тщательно обмазав тестом его личико, оставляя нетронутыми лишь нос и рот.

— Пекись-пекись, да не перепекись. Корка налейся золота да румяна, а начинка получись сочна да жирна, – проговорила она.

Положив ребёнка на лопату для хлеба, она сунула лопату в печь, а сама села на лавку и стала ждать. Дыхание её было тяжёлым, свистящим, окровавленными руками она без конца теребила край своего фартука. Чёрный кот сидел на печи, смотрел на Захарию прищуренными глазами. В избушке было тихо, и эта тишина словно тянула за волосы. Старуха, не выдержав, встала с лавки, подошла к печи и прислонилась к ней лбом.

— Ну же, печка-матушка, не скупись, отдай мне дитятко живым…

Но угли по-прежнему едва тлели, огонь в печи не разгорался.

— Печка-матушка, не скупись, отдай дитятко живым! – снова проговорила Захария, и в этот раз в голосе её прозвучала искренняя боль.

Когда из синих глаз на пол возле печи упали две крупные слезинки, тогда из печи послышался громкий треск, и тут же внутри вспыхнули языки яркого пламени, они стали лизать ребёнка, обёрнутого в тесто. Всё вокруг затряслось, заходило ходуном, и вскоре избушку огласил громкий плач.

Захария взглянула на кота, который по-прежнему равнодушно дремал, не обращая внимания на происходящее, и лицо её просияло. Она снова села на лавку, и пока ребёнок плакал, она тоже вытирала с глаз слезинки краем потемневшего от времени фартука. А когда плач ребёнка стих, старуха вынула лопату из печи и положила её на стол. Встав возле стола, она закрыла глаза и дрожащим голосом затянула песню:

* * *

Июлия проснулась от громкого стука в окно. Она села на постель, не понимая, что на дворе – день или ночь.

— Егор? – окликнула Июлия, но ответа не получила.

Мужа в доме не было, значит, сейчас день, и он на работах. Она совсем запуталась во времени: ночами ей совсем не спалось, а днём она засыпала лишь на пару часов. Уже неделя прошла после того, как она отнесла своего мёртвого ребёнка в лес к Бабе Яге, но легче ей от этого не стало. Она выплакала все глаза, страшно исхудала и была явно не в себе. Перевязанная грудь до сих пор болела и каждые три часа наливалась молоком.

Стук в окно снова повторился, и Июлия вскочила с постели, подошла к окну. Возле окна никого не было. Может, снова мерещится? В последнее время с ней такое бывало всё чаще. Но на всякий случай Июлия вышла в сени и распахнула дверь. Лицо её тут же вытянулось от изумления, а потом к горлу подкатила такая ярость, что она захлебнулась ею, закашлялась.

— Пойдем со мной, Июлия, – спокойно проговорила Захария, – дело у меня к тебе есть.

— Тебе что же, моего ребёнка мало? Меня саму всё-таки решила сожрать? – закричала Июлия, выпучив глаза.