Ближе к осени Марийка осмелела и повадилась ходить в лес за грибами и ягодами. Наберет лукошко и счастливая несется на холм: «Папка, папка, смотри, чего нашла!» Страшно Филиппу было отпускать дочку в бор, да разве удержишь эту непоседу?
– Не броди далеко. Там звери всякие да нечисть лютая, прости господи, – ворчал мельник, крестясь на образы, но на следующий день Марийки уже и след простыл. Тут ничего не поделаешь. Кто лес полюбил – вовек не разлюбит.
Прошло два года. Марийка вытягивалась вверх, а Филипп, наоборот, к земле пригибался. Жили они душа в душу, только вот беда пришла в окрестные деревни. Стали дети пропадать. Встревоженные люди усердней молились. Так всегда бывает: в темные времена ярче лампадки под образами горят.
Филипп с дочки глаз не спускал, а ту все в лес тянуло. Марийка научилась силки расставлять, так что куропатки да зайцы часто попадали на стол мельника. Но до еды ли было?!
– Не пущу в лес. Лойма детей крадет. Уже четверых родители недосчитались! – топал ногами мельник.
– Не боюсь я никакой лоймы! Я ей как дам по морде! Вот так! – трясла кулачком Марийка. – Пусти, папка, хоть у опушки душистых трав пособирать. Зовет меня лес – дышать не могу.
Что оставалось делать Филиппу? В хате не закроешь, к ноге не привяжешь, в будку, как собаку, не посадишь. Страшно было, ой как страшно! Особенно когда приезжие на мельницу крестьяне ошалело мотали головами, мол, опять ребенок пропал, и передавали слухи, с каждым разом добавляя всё новые и новые подробности. Так что лойма, по словам очевидцев, уже выглядела так: невысокая, жилистая, кожа зеленоватая, покрытая коростой, волосы спутанные, когтистые лапы и янтарного цвета глаза. А похищенных детей лойма то ли в озере топила, то ли в лесу прятала.
Снежною бурей проскулила зима, а за ней – вторая, с лютыми морозами, так что нос на улицу не высунешь. Марийка превратилась в красивую девушку, и приезжие на помол хлопцы заглядывались на стройную фигурку в разноцветном андараке[20] и густую копну волос с алыми лентами.
В деревнях по-прежнему исчезали дети, но на своем малом кусочке земли Филипп был счастлив. Все беды были где-то очень далеко, а холм с мельницей покоился точно под непроницаемым куполом. Сколько же радости ежедневно приносила Марийка Филиппу! Послушная, чуткая, заботливая, она предугадывала каждое желание отца. А уж веселушка какая – не соскучишься. Одна забота – походы в лес. Бывало, на целый день Марийка уходила. Сидел на крылечке Филипп и всматривался в просветы между дубами, идет ли доченька. Как увидит – сердце отпускало. Вон бежит красавица то с корзинкой, то с дикой уткой.
Однажды на холм ядовитыми щупальцами приползла беда. Поздно вечером хата Филиппа сотряслась от громких ударов. Мельник выглянул в окно. Во дворе, окутанные космами серебристого тумана, топтались мужики с вилами и топорами. Уже не первый месяц шла охота на лойму. Но не здесь же ее искать, с досадой подумал Филипп и отворил дверь:
– Тише! Чего раскудахтались?
– Позови дочку свою! – громыхнул пузатый Антось, запыхавшийся от быстрой ходьбы.
– Сдурел ты, что ли? Спит она. Да и зачем она тебе сдалась среди ночи?
Антось толкнул Филиппа и ввалился в хату. Шмыг к полатям, а там пусто. Только внутренняя дверь, что из хаты вела в небольшой коридор, а дальше в мельницу, была приоткрытой.
– Сбежала лойма! – рявкнул Антось. – Мужики, в погоню!
Филипп задохнулся от возмущения. Ошибка! Какая ужасная ошибка! Нет, так нельзя. Добрее девочки на всем белом свете не сыскать. Разве так можно, без суда и следствия опорочить человека!
– Только троньте хоть пальцем Марийку! Я до столицы дойду! Я вам жизни не дам! – завопил Филипп и, как был в исподней рубашке, ринулся на улицу.
Слезы и пот застилали глаза, поэтому Филипп двигался только на звук озверевших мужиков. «Не трогайте, не трогайте!» – то кричал, то хрипел он. А дальше все было как во сне. Обрыв, свист топора и сдавленный девичий крик. Убили! Убили!
Филипп очнулся от морока лишь на рассвете. Долго бежал по течению бурной реки, высматривая тело дочери. Куда там! Вдалеке река сужалась, течение ускорялось, вода пузырилась, под камнями кружились водовороты.
За одну ночь Филипп превратился в сгорбленного и угрюмого старика. Он не понимал, зачем теперь дышать и ступать по земле этой грешной, раз никогда больше он не услышит смех Марийки. Возненавидел людей и проклял мужиков, от рук которых погибла дочь. И даже обрадовался, когда через несколько недель вновь исчез ребенок. Марийку не вернуть, но как теперь они будут жить с таким грузом на душе? Страшный грех – убить невинную девушку.
Как-то в августе налетела буря. Прохудившаяся крыша не выдержала такого нашествия. Доска за доской, кирпичик за кирпичиком – мельник с усердием принялся чинить хату и между бревен нашел глубоко спрятанную тряпицу. Развернул и почувствовал, как к горлу подкатила кислая обжигающая рвота. На запыленном куске ткани лежали добрая жменя детских зубов и нательные металлические крестики. Мысли разные крутились в голове, но мельник не давал им возможность пустить корни. Страшную находку закопал, а сам еще с большим усердием принялся за ремонт. И правильно, потому что осень наступила холодная, с надоедливыми косыми дождями.
Однажды Филипп тушил капусту с луком на ужин, когда в окошко нерешительно постучали. Раскрасневшийся от жара печи, он рукавом смахнул пот со лба и распахнул дверь. Бросая на пол ошметки мокрой листвы, в сени ворвался холодный ветер. На пороге стояла лойма.
– Добрый вечер, папка, – тихо прошелестела она.
– Добрый вечер, Марийка. Хочешь кушать? Заходи в хату.
