Книга Ртутные сердца, страница 31 – Денис Лукьянов

— Что-то случилось? – Странник Валентин возвращается к уже исписанной странице.

— Да, случилось, случилось! Он… но нет, сперва скажите, Валентин… – Я вновь сажусь. Стараюсь выровнять дыхание. Получается с трудом. – Вам удалось разузнать что-то об эликсире?..

— Дождитесь карнавала, тогда все будет. – Странник Валентин берет книгу со стола, изучает. После небольшой паузы делает новую запись. – А вам удалось договориться?..

Он указывает рукой в сторону корзины. Я вздыхаю. И почему мне так не повезло!

— Увы, нет. Но не волнуйтесь, я помню о нашем уговоре – завтра обойду оставшиеся два адреса, может, там типографщики будут чуть сговорчивее… Ах, Валентин! – Я приподнимаюсь. – Я бы сейчас отдал все, чтобы изменить условия нашей сделки: чтобы вместо проклятого эликсира, этой ловушки дель Иалда, вы помогли мне добыть волшебные слова, способные расколдовать мою Софи… Он зачаровал ее! Убил в ней любовь и радость! Он… Впрочем, Валентин, можете не верить мне. Правильно сделаете. Возможно, я слишком пылок для ученого. Извините. Уговор есть уговор.

Сам удивляюсь себе – почему так верю, что этот незнакомец, прибывший с залитого таинственным солнцем Востока, поможет мне во второй раз? Какой ему прок?

Больше удивляюсь только его новой записи:

— Я верю вам, Валентино. Отец вашей возлюбленной – страшный человек. И коварный волшебник: он знает магию людских и колдовских слов. – Дав мне дочитать, странник Валентин захлопывает тетрадь.

— И все же откуда вы знаете? Почему так уверены? – Я смотрю на него недоумевая.

Он только хитро улыбается, мотает головой, давая понять: «Не сейчас», и уходит в уголок, что я выделил ему в день нашей первой встречи.

— Так вы поможете мне?! – кричу, не поворачиваясь.

Конечно, он не отвечает. Тогда я вновь пропадаю в книгах, но толку от них нет, и с каждой прочитанной страницей мысли путаются – свет, Господь, колдовство, незнакомые города, великие чародеи и ученые, – глаза слипаются, и я не замечаю, как проваливаюсь в сон прямо в свете масляной лампы; кажется, будто кто-то – странник Валентин? – кладет руку мне на голову, как клала в детстве матушка, поглаживая и нашептывая слова утешения, когда мне мнилось, что весь мир против меня. Или все это я придумываю?

Все это… я… придумываю…

Он засыпает всего на мгновение, но оно обращается вечностью, объятой пламенем: почему стихии преследуют его всю жизнь, о чем хотят рассказать, от чего – предостеречь? И вот уже страшный пожар пожирает дом Эстер – пожар, вызванный гневом пьяных правоверных, пожар, не различающий христиан и мусульман, турок и евреев, пожар, одинаково голодный до деревянных досок и плоти. В этом огне, разозленном хохотом учинивших его, сгорает детство Валентина, его прошлое, его семья, а он не находит в себе сил кинуться туда, в дым, помочь, кому сможет; что-то глубоко внутри шепчет ему: бесполезно, не губи себя, ты должен остаться, ты должен поведать всем о черном боге, допустившем это, о боге, недостойном ни одного имени, о боге завистливом, злом и смеющемся, прямо как эти бородатые тени джиннов. Отнюдь, понял он, повзрослев, не джиннов, людей – только им есть дело до чужой боли.

Валентин просыпается. Дышит тяжело. Протирает глаза. Исцеленное водой тело болит – это усталость. В голове не стихают крики из сна, им вторят рассыпающиеся на невнятные звуки слова дель Иалда, пустившего погань в разум Валентина, отравившего улицы Венеции. Валентину дали время подумать. Но стоит ли думать? Привезенные им страницы должны освободить саму мудрость, стать тем же светом знания, коим стал отдавший себя кресту Христос: нет первородного греха, нечего было искуплять, но есть первородное незнание, и ключ к его разрушению – луч гностического света, несущийся сквозь мрак архонтов. Что, если дель Иалд сам не ведает, о чем говорит, и смысл изображения на груди для него столь же туманен, сколь картинки на уличных карточках – от Солнца до Дьявола – для мальчишек, устраивающих игры. Но слова Валентино…