Книга Големикон, страница 129 – Денис Лукьянов

Никогда не жившие мертвые големы зашевелились.

Поезд еще не тронулся, а Прасфоре уже казалось, что картинки за окном движутся, размываются акварелью, как тогда, в недавнюю поездку – но теперь мир выглядел иначе, словно поддавшись воле иного художника, смотрящего на все вокруг сквозь черно-белую ширму, запершегося в проклятом старом доме с заколоченными рамами, спрятавшегося от радости и пускавшего в гости лишь садкую, утешающую и бархатную меланхолию.

Прасфора потрясла головой – мир более-менее вернул былые краски, а пейзаж за окном, как ему и положено, замер. Альвио сидел на кресле напротив, с интересом листая свою тетрадь и делая заметки.

Попадамс не особо хотела возвращаться. И дело было даже не в страхе вероятной смерти от чьих-либо рук. Просто там, в горах – она знала наверняка – ее снова захлестнут осколки рушащегося неба, клочья ужаса и воспоминания, которые хотелось сделать обычным сном, наваждением, а отнюдь не реальностью. Девушка не хотела оставлять папу в городе одного, боялась, что они не успеют, и в равнинной части Хмельхольма произойдет ужасное, что в этом виновата будет она, потому что оставила одного, не осталась вместе с ним.

Но колесико внутри, совсем маленькое, всегда отвечавшее за необходимость шагать дальше, не сдаваться и ломать все препятствия, шептало, тянуло вперед, к горам, сделать хотя бы что-нибудь – пусть и впустую.

Вечный двигатель на то и вечный, что не останавливается. Даже, если говорить о нем чисто метафорически.

Ей так хотелось, чтобы по щелчку пальца неуверенность, это холодное желе, исчезло, сменилось согревающей душу если не твердой уверенностью, то надеждой на лучшее – как было всегда. Когда припекающий весенний свет виден вдалеке даже самого длинного тоннеля, идти уже намного проще, чем в его полнейшем отсутствии – знаешь, что есть ради чего стараться.

Сейчас это «ради чего» не находилось.

— Все будет нормально, – будто бы услышав ее мыли, сказал отвлекшийся Альвио, всегда настолько чуткий к спонтанным деталям, что умудрялся читать настроение даже по глазам.

— Почему ты так уверен?

— Уверен? – он чуть не рассмеялся. – Я ни в чем не уверен, я просто надеюсь. И мне тоже не по себе. Они убили всех грифонов… А теперь приступили к драконам.

Он инстинктивно сильнее сжал в руках тетрадку.

Поезд заскрежетал и тронулся, постепенно набирая скорость – так же неспеша, лениво разгонялись за окном картинки, из до зернистого четких домишек с красными черепичными крышами становясь смазанными широкими полями, и вот уже размытыми конусами-горами вдалеке, и вот уже затянутым тяжелыми тучами небом, ставшем серой бурлящей жижей…

…и вот уже дремотой.

У Тедди-Теодора Тминна сложилось стойкое ощущение, будто бы все вокруг резко опустело: на кухне-то, как всегда, кипела жизнь, да и то замедленная, будто поддавшаяся воле замораживающих холодов. Тедди решил даже протереть глаза, подумал, что все это ему кажется, слишком уж много событий произошло за последний день. Не помогло: ножи в руках все равно двигались чересчур медленно, кожура картофеля счищалась с ощутимой задержкой, и даже голоса будто бы растянули на бельевой веревке.

Тедди Тминн отпросился и выбежал с кухни, благо сейчас его помощь никому не требовалась; и вообще, казалось, что ничего никому не требовалось – ведь разве пустоте нужно что-то, кроме другой пустоты?