Книга Големикон, страница 142 – Денис Лукьянов

— Да какая разница, – ответила журналистка. Оказалось, драконолог все же заговорил вслух. – Эта ваша Попадамс что угодно своей башкой проломит. И знали бы вы, как меня это бесит.

— Огромное спасибо за конструктивное критическое мнение.

Батильда фыркнула.

— Не за что. А теперь лучше-ка думайте, что делать со всем этим. Мне не нужно никакой вашей войны!

— А она уже началась, – сверкнул глазами Альиво. – И она никому не нужна.

Драконолог опять посмотрел в небеса.

Ветер бил в лицо Кэйзеру, обдавая ледяным дыханием намокшие седеющие волосы. Капли холодной озерной воды стекали по щекам и ударялись о металл. Казалось, что уголки губ у мэра дергались верх-вниз – то ли он пытался улыбнуться, то ли просто сводило мышцы после такого контрастного душа.

Кэйзер, практически не шевелясь, смотрел не вниз, где с недосягаемой, как думалось раньше, высоты, все выглядело кукольным и уменьшенным – даже марширующие вперед големы, даже горные пики. Взгляд мэра устремился вперед, за горизонт, расширяющийся бесконечностью – туда, где ждали остальные шесть городов, которые теперь наконец-то узнают и поймут.

Каркнул и пронесся мимо огромный ворон – перед полетом мэр отпустил обоих птиц из клеток, и теперь те стали некими вестниками грядущего, хоть Кэйзер и не любил такие мудреные метафоры. Отпустил их просто потому, что разослал послания куда нужно, объявил войну, а теперь, когда все началось – или только начиналось? – в них больше не было нужды, и пусть хоть они не томятся в своих клетках.

Кэйзеру не верилось, что он наконец-то поднялся в воздух – хоть мэр всегда был уверен в своих идеях и планах, касаемо этого сомнения начали возникать еще со времен грифонов… Кэйзер прикрыл глаза, вырывая себя из царившей вокруг суеты, и тогда…

Свет снова принял ту странную, чудную форму, оборотную версию себя, которая испещрила холст, сделала его чистым и заполнила собой, взывая зыбкие, неустойчивые, но сияющие блеском воспоминаний картины.

Прямо перед взглядом Кэйзера – другого, не нынешнего, чуть моложе, с обеими руками – лежит полумертвый, слабо дышащий грифон, и впивается в нутро янтарно-золотыми глазами. Мэр отвечает холодом своих глаз.

– Мы заканчиваем? – Хюгге, стоящий рядом, берет в руки тесак.

– Подожди, – мэр наклоняется к животному ближе, пытаясь вникнуть в саму суть его вщгляда – будто таящего ту самую пресловутую тайну полета, такую нужную ему и такую недосягаемую, даже с сотней перебитых грифонов, с бессонными ночами за спиной и горами костей в воспоминаниях.

Кэйзер проводит рукой по бархатным перьям существа.

И тут грифон, казалось, держащийся на волоске от смерти, резко взбрыкивает и смыкает острый клюв над рукой мэра. Дальше все происходит чересчур быстро – мэр вскрикивает, отпрыгивает в сторону, пол заливает кровью, тесак Хюгге сносит голову грифону, а где-то уже начинает причитать Барбарио, бегущий за алхимическими веществами.

Когда Хрнес подбегает к окровавленному мэру, то хочет что-то сказать, но не успевает. Кэйзер взрывается глухим хохотом.

И вот свет меняется на привычный, сковывающий холод возвращается с новой резкой силой, и мэра Хмельхольма вырывают из воспоминания.

Хюгге Попадамс положил руку на плечо Кэйзера и легонько потряс его.

— Эй, очнись. У тебя тут все в порядке?