Книга Големикон, страница 86 – Денис Лукьянов

— Я просто ждал тебя.

— Ну да, конечно, именно этим ты и занимаешься именно в этом конкретном месте, – фыркнул алхимик. – Чем больше ты будешь об этом думать, чем больше загонишь себя туда, где уже нет никакого выхода. Хотя не мне тебя учить, я тут вообще птица подневольная.

— Вот именно, – Кэйзер встал. – Тем более, эти мысли помогают мне двигаться вперед. Как магическое топливо.

— Да ты и без этого прекрасно справляешься, – когда Барбарио ерничал, у него разноцветные зрачки словно крутились. – Кстати, говоря о топливе… Все готово! Ну, оно могло быть и лучше – ну ты же меня торопишь…

— Я не могу, – голос мэра по чудному заскрипел, – они все равно словно видят его на моем месте, будто бы я – просто новая маска моего деда.

Они шли в сторону кладбища големов.

— Слушай, ну ты конечно любишь надумать проблем, – откашлялся алхимик, гремя колбочками. – Если честно, им, по-моему, без разницы. Люди просто видят… м… мэра, вот и все. Это такая, если хочешь по-умному, универсальная сущность с множеством личин. Достаточно хорошая метафора?

— Для них эта личина всегда одна, Барбарио.

— Ладно-ладно, как скажешь!

Барбарио Инкубус, конечно, понимал, что Кэйзер не то чтобы ошибается – горожане до сих пор болели создателем первого голема, а потому о Кэйзере всегда говорили как о внуке Анимуса, а не как о Кэйзере. Он словно бы терялся, заменялся бесплотным призраком, сквозь которого видны толщи прошлого, где яркой звездой в небесах над жаркой пустыней горит Анимус, великолепный изобретатель и гордость Хмельхольма.

— Иногда мне кажется, – говорил Кэйзер в те моменты, когда мыслям становилось тесно в голове, и они фаршем из мясорубки лезли наружу, – что меня просто не существует, потому что никто не хочет, чтобы это был я – они хотят видеть на моем месте Анимуса, и успешно это делают. А я… растворяюсь, словно выпадаю в осадок и затмеваюсь дедушкой….

Все это гложило Кэйзера долгие годы, и вся его жизнь, по крайней мере пока, стремилась лишь к одному – доказать, что не нужно сравнивать его с дедом, он не хуже него, он тоже чего-то стоит, и стоит многого. Кэйзеру не просто хотелось, а необходимо было перестать быть тенью, обрести плоть и кровь и засиять своим светом, а не отблесками того, что оставил дедушка.

А средства – Инкубуса иногда даже дрожь от этого пробирала – мэр Хмельхольма всегда выбирал самые сложные, радикальные, но, чего греха таить, действенные.

Скрипнули огромные ворота с рисунком-наброском истукана.

Алхимик шел мимо рядов бесконечных големов и постукивал по рубинам у них во лбах, словно бы в поисках тайника. Кэйзер стоял в стороне, бегая глазами по механическим рукам и ногам, заплаткам на головах и телах. Рядом обливался потом молодой механик.

— Ага, ага, отлично, прекрасно… – бубнил себе под нос Барбарио. – Так, тут не очень, но работать будет, так, здесь…

— Вы точно все проверили? – нахмурился мэр, обращаясь к механику.

— Да, не осталось ни одного поломанного голема в том смысле, в котором… мы обычно это говорили. Правда, единственный нюанс, – механик вздохнул, готовясь к самому неприятному. – У нас небольшой… перебор по количеству. Откуда-то взялись еще два голема – и такое ощущение, что их специально вывели из строя и для вида раскололи.

— Тем лучше, – только и ответил Кэйзер.