Книга Бывает и хуже? Том 5, страница 70 – Виктор Молотов, Игорь Алмазов

— На говно и мухи слетаются, — процедил Горшков.

— Ну что же вы так о себе, «говно», — хмыкнул я. — Давайте хотя бы вареньем назовитесь.

Максим Игоревич тут же сжал кулаки. Как же просто его вывести, хе-хе.

— Итак, что ты можешь рассказать Агапову? — с нажимом спросил я у Никифорова.

Он потупил взгляд, явно не спешил отвечать.

— Это не ваше дело, — тут же заявил Горшков. — Вообще на каком основании вы вваливаетесь в ординаторскую хирургов? Это не ваша ординаторская!

— И не ваша, — парировал я. — Насколько мне известно, у реаниматологов своя комната отдыха. Так что вы тоже здесь на птичьих правах. А я очень не люблю повторять один вопрос много раз. О чём вы говорили?

— Максим Игоревич просто… — начал было Тоха.

— Заткнись! — гаркнул на него реаниматолог. — Подумай десять раз, прежде чем что-то ему сказать. Сильно пожалеешь.

Во взгляде у Никифорова мелькнула растерянность, которая тут же сменилась решимостью. Он выпрямился, твёрдо посмотрел на меня.

— А знаете что, мне плевать, — заявил он. — Я ворую лекарства из больницы. Да, Саня, я и тебе предлагал эту схему. С тобой это было бы законнее.

Помню, он предлагал списывать наркотические обезболивающие в качестве паллиативной помощи и перепродавать их. Тогда я пригрозил ему, что всё расскажу начальству. И он тут же заявил, что просто пошутил.

— Как ты это проворачиваешь и при чём тут я? — спросил я.

— Это… Там нужен терапевт. И мы пишем тебя, — выпалил Тоха. — То есть я уже перестал. Как бы Максим Игоревич теперь. Но он продолжает вписывать тебя. И заставляет меня это и дальше делать!

— Какой же ты урод! — процедил Максим Игоревич.

Итак, они воруют из больницы препараты и, видимо, перепродают их. И всё это дело как-то подписывают моей фамилией без моего ведома. Горшков явно просто потом хотел ещё и меня подставить дополнительно. Вишенка на торте — увольнение Агапова. Вот гад!

Повезло, что хоть у одного из этой парочки всё-таки нашлась совесть и он рассказал. А ведь не проходи я мимо ординаторской, так бы и жил в неведении.

— Значит, вы организовали эту схему? — серьёзно спросил я у реаниматолога.

Тот скрестил руки перед грудью.

— Я ничего не организовывал, — отчеканил он. — Этот недоразвитый всё выдумал. Сам решил наворовать, сам решил продавать.

— Ты врёшь! — воскликнул Никифоров и повернулся ко мне. — Саня, честное слово, это он! Я правда хотел уже перестать, ты оказался… нормальным. Но он сказал, что тогда всё станет известно начальству.

— Ведь ты редкостный идиот, — хмыкнул Горшков. — Всю грязную работу выполнял ты. Воровал ты. В журналах писал ты. Подписи везде твои. А я чистенький, моё имя нигде не мелькает.

Никифоров побледнел. Я же стоял и думал, сколько же, интересно, ещё в нашей больнице разных коррупционных схем. И это маленькая больница Аткарска! А что же творится в больницах крупных городов этого мира!

— Ты же говорил мне… — начал было Тоха.

— Ничего я не говорил, — отрезал Горшков. — Ты вляпался в дерьмо по самые уши, хирург.

Я смотрел на них, обдумывая ситуацию. Верил я Никифорову. Сам он бы до таких схем не додумался, значит, его втянул Горшков. Который мечтал о безбедной жизни, работая в клинике моего дяди, а в итоге оказался в Аткарске.

Но Горшков ошибается, думая, что он всё продумал.