Книга На эту и на ту набью тебе тату. Том 2, страница 61 – Игорь Алмазов

— Рад слышать, — сказал я. — Я знал, что стена в порядке.

— Но хорошая новость ещё в том, что от твоей работы они остались в восторге, — прищурилась Вика. — Спросили. Мог бы ты расписать стену в детской. Я сказала, что поговорю с тобой.

Стена в детской… Интересный проект. Мало знал, чем вообще интересовались дети этого мира. Были ли у них сказки про волшебную Чёрную курицу, про цветок алого цвета, про снежную королеву?

Но взяться за такой проект было бы интересно.

— Я с радостью соглашусь, — сказал я. — Если будет не сложно, прошу передать мой номер, чтобы мы связались и обсудили детали.

— Сделаю, — довольно кивнула Вика. — Ну что, идём?

Я взял нам билеты, и мы вошли внутрь. Запоздало подумал, что одежда Артёма снова сюда не особо подходила. Так, хватит уже откладывать этот вопрос, в ближайшее свободное время отправлюсь в магазин одежды. Может быть даже сегодня после музей.

Внутри музея я снова вспомнил свой прошлый мир. При дворе я мог часами стоять перед чужими полотнами. Художники часто спорили о манере, о техниках живописи, о задумках и их реализации.

Хороший художник мог по одному характеру наложения краски определить руку мастера. Это была целая наука, доступная немногим. Верещагин обучил меня этому с особой скрупулёзностью.

— Ты чего застыл? — спросила Вика.

— Просто задумался, — улыбнулся я. — Идём.

Мы переходили из зала в зал, останавливаясь у каждого полотна. Я изучал каждое с особой тщательностью, видел все изъяны, весь процесс работы. Забавно, некоторые фамилии были как будто бы знакомы. В моём мире тоже существовали такие художники. И это было довольно занятно.

В одном из залов мы наткнулись на грузного мужчину. Он стоял перед картиной и громко, на весь зал, поучал свою смущённую спутницу.

— Вот, полюбуйся, — громко сказал он. — И это они называют картиной? Мазня сплошная. Я бы и сам так нарисовал!

Картина была вполне достойным пейзажем середины позапрошлого века.

Я невольно усмехнулся. Такие люди были и при дворе, громогласные знатоки, не отличающие лессировку от грунтовки. Пытающиеся доказать обратное.

— Прошу прощения, — сказал я. — Но это полотно как раз девятнадцатого века. И написано оно весьма достойно. Обратите внимание, как лежат тени на дальнем плане. Это не мазня, это воздушная перспектива. Художник передал ощущение глубины одним только тоном.

Мужчина обернулся, смерил меня с ног до головы пренебрежительным взглядом. Татуировки, джинсы, стиль… Да.

— А вы, молодой человек, видимо, большой знаток, — фыркнул он насмешливо.

— Немного разбираюсь, — ответил я. — Взгляните на левый край неба. Видите, как лессировка даёт это мягкое свечение? Тонкие прозрачные слои краски, один поверх другого. Это сложная техника, она требует настоящего мастерства.

Мужчина явно удивился. Снова посмотрел на картину, на этот раз внимательнее.

— Лесси… что? — переспросил он.

— Лессировка, — повторил я. — Это техника в живописи. Вы о такой не знали?

Он что-то пробормотал, и решил поспешно скрыться. Спутница кинула на меня быстрый взгляд, и поспешила за ним.

Вика глядела на меня широко раскрытыми глазами.

— Я так мало о тебе знаю, — улыбнулась она. — Лессировка, воздушная перспектива… Тебе бы лекции в художественной школе читать.

— Я люблю живопись, — честно ответил я. — Это ведь не так далеко от моего ремесла. И там, и там работа с изображением, с линией, с цветом.