Книга Архитектор Душ V, страница 114 – Сергей Карелин, Александр Вольт

— Именно. Но это еще не все новости, — я сделал паузу. — Дмитрий погиб.

Настасья застыла, не меняясь в лице. Единственным изменением было только то, что вся кровь буквально отхлынула ушла из нее, сделав кожу мертвенно-бледной.

— Что?.. — одними губами произнесла сестра.

— Две недели назад на границе. Попали в засаду «Лесных братьев».

Настасья смотрела на меня не мигая. Потом ее лицо сморщилось, как у маленькой обиженной девочки, и она заплакала. Беззвучно, по-настоящему. Слезы катились по щекам, капая на дорогую скатерть.

Я не знал, что делать. Подойти? Обнять? Мы были чужими людьми долгие годы. Я сидел и смотрел, как она плачет, чувствуя внутри странную пустоту. Я не знал Дмитрия. Для меня он был лишь персонажем из чужих воспоминаний — наглым, самоуверенным любимчиком. Но для нее он был старшим братом. Тем, с кем она росла с того дня, когда меня изгнали.

— Он… он ведь был таким дураком, — всхлипнула она, вытирая лицо салфеткой. — Поехал доказывать отцу, что он мужик. Идиот…

— Да, — согласился я. — Но теперь мы имеем то что имеем. Отец в больнице, Дмитрий мертв. И я здесь потому что больше некому разгребать это дерьмо.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Ты останешься? В смысле… насовсем?

— Нет, — качнул я головой. — У меня работа в Феодосии. Обязательства. Я побуду здесь, пока отец не встанет на ноги, разберусь с этой Алиной и ее покровителями, и уеду.

— Покровителями?

— Долгая история. Но, я думаю, отца хотят убрать, чтобы отжать бизнес, но это уже не твои заботы, — я махнул рукой, давая понять, что не хочу углубляться в детали. — Лучше расскажи о себе. Как ты?

Настасья глубоко вздохнула, успокаиваясь. Она сделала глоток остывшего чая.

— Как я? — она обвела рукой кухню, словно этот жест объяснял все. — Живу, как видишь, в достатке. Александр… — она пожевала губы, — он хороший.

— Я заметил, — усмехнулся я. — Бросился на меня как цепной пес. Едва горло не перегрыз.

— Он просто… — она замялась, подбирая слова. — Собственник. И он очень за меня боится. Когда отец меня… отдал, — она произнесла это слово с горечью, — я думала, жизнь кончена. Я его ненавидела. Первые полгода даже не разговаривала с ним.

Я внимательно смотрел на нее, анализируя не только слова, но и интонацию, мимику.

— А потом?

— А потом… привыкла, — просто сказала она. В ее голосе звучала усталая мудрость. — Знаешь, говорят: стерпится-слюбится. Не слюбилось, врать не буду. Той самой безумной любви, о которой пишут в романах, у нас нет. Но есть уважение. Есть забота. Он пылинки с меня сдувает. Любой каприз. Я за ним как за каменной стеной.

Настасья посмотрела в окно, где в темноте качались ветки сосен.

— Он надежный, Виктор. Простой, может быть, грубоватый, но надежный. Я знаю, что он никогда меня не предаст и не бросит. В нашем кругу это редкость.

Я сделал глоток чая, стараясь не выдать своей задумчивости. Мой взгляд скользнул по лицу Настасьи, по ее рукам, лежащим на столе. Профессиональная привычка коронера сработала автоматически.

Тогда по телефону, услышав его грубый окрик, мозг сам нарисовал отнюдь не радужную картину. Но то, что я видел сейчас, напрочь расходилось с воображением.

Кожа на лице сестры была чистой, без малейших следов гематом или отеков. Никаких подозрительных пятен на шее. Запястья, выглядывающие из-под манжет шелковой блузки, были тонкими и безупречными — ни следов пальцев, ни царапин. Движения Настасьи были плавными и свободными, она не вздрагивала от резких звуков, не жалась в угол. В ее взгляде, когда она смотрела на мужа, не было страха. Раздражение? Да. Усталость? Возможно. Но никакой зашуганности или затравленности, которую я иногда видел у побитых женщин в больнице.