Книга Архитектор Душ V, страница 38 – Сергей Карелин, Александр Вольт

Я разорвал контакт, и меня тут же качнуло, а в ушах зазвенело, но за счет того, что я стоял на коленях, мне удалось устоять. Я сделал то, что должен был.

Андрей Иванович Громов глубоко, судорожно вздохнул. Его грудная клетка поднялась, затем опустилась. Дыхание стало ровнее и глубже. Легкий румянец тронул его восковые щеки, пульс под моими пальцами стал более отчетливым и ритмичным. Кризис миновал.

Я откинулся назад, прислонившись спиной к одной из входных створок, и закрыл глаза. Сил не было даже на то чтобы подняться, да и отец лежал на коленях. В холл вбежала горничная, которая стала причитать что-то про то, что она еле-еле дозвонилась в диспетчерскую, а женщина на том конце провода трижды переспрашивала адрес, явно жуя жвачку.

Я слушал ее вполуха, потому что внимание сконцентрировалось на том, что где-то далеко, на пределе слышимости, нарастал тонкий пронзительный вой сирены, который, я надеялся, был исходил именно от нашей машины.

К удивлению, это действительно была она. Добрались очень быстро и даже, можно сказать, неожиданно, словно в этом мире для скорой помощи проложили отдельные трассы, где они могут беспрепятственно в реактивном режиме приезжать на вызовы.

Медики действовали быстро и слажено. Двое санитаров осторожно переложили тело Андрея Ивановича с моих ног на каталку. На меня они особо не обращали внимания, полностью погруженные в работу.

Уперевшись руками в ступеньки, я плавно встал, стараясь не упасть от головокружения на пол.

Молодой, энергичный фельдшер, руководивший бригадой, отдавал короткие команды.

— Кислородную маску! Срочно! Давление семьдесят на сорок, пульс нитевидный!

Санитар поднес к лицу старика прозрачную маску, и над его губами заструился едва видимый туман. Второй медик расстегнул на его руке манжету тонометра и одним движением кинул в чемодан.

— Готовим капельницу! Глюкоза, физраствор! — скомандовал фельдшер.

Медсестра с лицом, скрытым за маской, уверенными движениями вскрыла шприц, тут же откупорила ампулы и стала налаживать «систему» для капельницы.

Я смотрел на эту сцену, и в голове возникла четкая мысль: как же все-таки отличается работа с живыми от работы с мертвыми. У меня в прозекторской всегда была тишина. Она нарушалась разве что гулом холодильников да щелчками моих инструментов. Там спешить было уже некуда. Тело на моем столе обычно требовалось только аккуратно рассечь, чтобы понять причину смерти, и составить отчет.

И поэтому контраст был странным. Моя работа — это спокойный анализ последствий, их — отчаянная попытка предотвратить визит пациента в морг раньше срока. И то, что все это происходило не в больничных стенах, а в роскошном особняке, под хрустальной люстрой, придавало всему этому театральный оттенок, словно я смотрел медицинскую драму в слишком дорогих декорациях. И от этого становилось не по себе.

— Я еду с вами.

Он окинул меня быстрым оценивающим взглядом.

— Вы кем приходитесь больному? — спросил он деловито.

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Правда. Только правда.

— Я его сын.

На его лице не было ни капли удивления.

— Оно и видно. Спросил просто для проформы. Садитесь в машину, только не мешайте работать.

Я молча кивнул. Они выкатили каталку на крыльцо, где уже ждала карета скорой помощи с распахнутыми задними дверцами. Внутри, в ярком свете ламп, все было стерильно насколько могло быть чисто в карете скорой помощи.