Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 122 – Лира Велена

— Решил откупиться и считаешь, что это зачтётся? Вот так просто?

— Прошлого не отмотать, Василина. Сложно подобрать слова о том, как я раскаиваюсь. И всё, что я могу сделать, — освободить тебя от планов отца. От всего дерьма этого. В первую очередь от себя. Я устал быть твоим палачом, Василина, умалчивать суть и раз за разом причинять тебе боль. — Он смотрел мне прямо в глаза, и в зависшей тишине, такой глубокой, я слышала, как бьётся его сердце. Или моё. Или оба сразу — в унисон, как раньше, до всего этого кошмара.

Я перевела взгляд на папку, лежащую между нами.

Руки дрожали, но я заставила себя протянуть руку и коснуться холодного картона. Под пальцами — шершавая фактура. А внутри — миллионы. Власть. Империя, построенная на крови и лжи.

Одно движение — и папка полетела на пол глухим стуком. Листы выскользнули из неё и разлетелись по ковровому покрытию салона веером.

Два месяца спустя...

Ветер растрепал волосы, бросив прядь на губы. Я убрала ее ледяными пальцами, хотя сентябрь только вступил в права.

Памятник отцу смотрел на меня чёрным гранитом. Полированная поверхность отражала свинцовое небо, клочья низких туч, бегущих на восток, и мой силуэт — жалкий под порывами ветра.

Я стояла и смотрела на выбитые в камне даты. Рождение. Смерть. Тире между ними — короткая чёрточка длиной в палец, вместившая в себя целую жизнь. Его жизнь и мою — расколотую пополам.

В правой руке я держала третий конверт, который нашла вчера, перебирая вещи. Крутила его в пальцах — сначала в такси по дороге сюда, потом сидя на мокрой скамейке у входа на аллею, и вот теперь здесь, перед гранитной плитой, под которой лежал человек, научивший меня дышать, но отравивший каждый вдох.

— Отец, — произнесла я после раздумий. Голос тонул в шорохе вязов, росших по периметру кладбища. — Ты всё просчитал с самого начала. Разложил по полочкам, разыграв блистательную партию, где каждая фигура стояла на нужной клетке задолго до моего первого хода. А мне ты отвёл пешку. Маленькую, незначительную, которую двигают вперёд чужими пальцами, прикрывая ею короля. Только вот в конце игры я дошла до самой грани и стала той, во что ты не предвидел. Потому что даже великие шахматисты ошибаются.

Я замолчала, прикусив губу с внутренней стороны. Боль отрезвила, и металлический привкус крови во рту вернул ощущение реальности — здесь и сейчас, а не в той бездне, куда меня затягивало последние месяцы.

Пальцы поддели клапан конверта. Тонкий надрыв бумаги — и передо мной развернулось три листа.

Я начала читать вслух. Не для него, больше для себя. Чтобы слова обрели значимость, чтобы звук собственного голоса заглушил звон в ушах, не прекращавшийся с того самого дня в самолёте.

«Василина.

Ты читаешь это письмо, а значит, Аким выполнил обещание. Значит, тебе известно о войне, о роли, которую я отвёл каждому из вас, и знаешь, что я сделал тебя оружием, не спросив разрешения. Знаешь, что распорядился твоей судьбой так же, как распоряжался активами, контрактами, долями на бирже. Знаешь и ненавидишь меня. Имеешь полное право.

Я не прошу прощения. Прощение — слишком лёгкая монета, слишком дешёвая разменная мелочь для того, что я совершил. Просить прощения стало бы очередным актом эгоизма. А я и так взял у тебя взаймы слишком много боли.