Книга Развод. Ты мое спасение, страница 49 – Мира Спарк

Мысли скачут: Адам. Давид. Мама. Дядя Костя. Малыш.

Глаза слипаются, но заснуть не могу. Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю одеяло, потом натягиваю обратно.

— Хватит, — приказываю себе. — Ни о ком не думать. Ни об Адаме, ни о Давиде. Только о себе. Только о малыше.

Закрываю глаза.

Дыхание выравнивается. Тело наливается тяжестью.

Я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь затемно еще — ноги гудят, тело ломит.

Но в голове появляется какое-то подобие ясности.

— Доброе утро, зайка, — поглаживаю живот.

Теперь я думаю только о нас с тобой.

Бегу в ванную комнату — тут, кажется, сама плитка пропиталась дядь Костиным парфюмом.

Принимаю душ, смывая с себя остатки сна и набрасываю план: резюме и поиск работы, потом легкий обед, поездка к дяде Косте, а еще лучше позвонить — если он все еще в реанимации, то ехать просто бессмысленно…

Мне нравится, как я думаю — мысли ясные, четкие, логичные. Никакой потерянности, плаксивости.

У меня есть силы, и я сверну горы.

После дяди Кости ищем клинику, а потом…

Растираюсь полотенцем, и оптимистичный ход мыслей прерывается тяжелым стуком в дверь…

Надежда

Стук тяжелый, настойчивый, не предвещающий ничего хорошего.

Сердце ухает в пятки. Я замираю с полотенцем в руках, прислушиваюсь. Стук повторяется — еще громче и жестче.

Естественно, я никого не жду.

Накидываю халат, подхожу к двери. Смотрю в глазок — на площадке двое мужчин в военной форме. На плечах тускло поблескивают звезды.

Пальцы холодеют.

Выдыхаю и открываю.

— Здравствуйте, — говорит старший, высокий, с колючим строгим взглядом. — Павел Константинович Соболев здесь проживал?

Холодок поднимается в груди.

— Проживал? — тупо переспрашиваю я. — Он и сейчас… только в командировке… А почему проживал?

Перевожу взгляд с одного военного на другого.

Они быстро переглядываются.

Старший откашливается:

— А вы, простите, кем приходитесь?

Мгновенно принимаю решение соврать:

— Сестра, он брат мой.

— Примите наши соболезнования. Ваш брат, Павел Константинович, героически погиб при исполнении воинского долга.

Слова долетают будто сквозь вату. Хватаюсь за дверной косяк.

— Что? — переспрашиваю я. — Как? Он же... он был в командировке, он...

— Подробности позже, — говорит второй, молодой, сочувствующе. — Можно поговорить с отцом?

Сверяется с документами:

— Константином Павловичем.

Качаю головой. Во рту — сухо.

— Он… он… в больнице. Сердце.

Военные переглядываются еще раз.

— Очень жаль, — передает мне какой-то конверт. — Примите наши соболезнования.

И уходят.

А я стою в дверях, в халате, с мокрыми волосами, и не могу пошевелиться.

Тупо смотрю в подъезд, прислушиваюсь к удаляющимся шагам на широкой лестнице…

Возвращаюсь в квартиру.

Паша был старше меня на семь лет. Всегда серьезный, собранный. Был мне как старший брат в детстве, да и в юности тоже — пока не поступил в училище и не связал свою жизнь со службой.

Закрываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и сползаю на пол.

В квартире тихо. Только часы тикают на кухне — те самые, с кукушкой, которые дядя Костя привез откуда-то из Германии еще в прошлом веке.

Я хожу по комнатам, как сомнамбула.

Останавливаюсь у фотографий на стене.

Вот Паша — молодой, серьезный, в военной форме. Ему лет двадцать. Вот он с дядей Костей на рыбалке, оба улыбаются. Вот выпускной — молодой десантник в тельняшке…