Книга Моё бессонное лето, страница 136 – Яна Ланская

— Таня, оставь меня в покое! Уйди, прошу! Я не хочу тебя обижать, поэтому молчу! — Говорит Женя не своей интонацией. Я смотрю на него и поверить не могу, что это сказал он. Таня? Таня — это конец. У него ничего не осталось ко мне.

Женя встаёт с пола, обходит меня, как мусор смердящий, и уходит в свою студию. В оглушающей тишине слышу, как он запирает дверь на замок.

Мои кости будто не выдерживают и рассыпаются, я больше не в силах удерживать себя в сидячем положении и растекаюсь по полу.

Неотрывно смотрю на огни неспящей Москвы, и меня мутить начинает от бесконечного мерцания.

Повторяю себе, что он всегда возвращается, всегда. Даже когда мне казалось, что я на самом дне, он возвращался и возвышал меня. Но сейчас… На это дно я опустилась сама. И на таком глубоком я ещё не была. Мне так холодно, так страшно, так одиноко. Есть только чернь, моя чернь, которая отравила всё, и больше нечего. Ненавижу себя за это. Ненавижу себя за его взгляд, за его боль, за его голос.

Вспоминаю, как обещала ему в этой гостиной любить за нас двоих, помню его уязвимость, трогательность, помню его доверие ко мне, а я всё предала. Ненавижу себя за предательство. Той Таты и того Жени. Я всё испортила, всё!

Сейчас ясно понимаю, что он выполнил все свои общения. Он ни разу меня не обидел. Он старался, а я… Я всё сгубила.

Слёз не осталось, рот мучительно сушит, но у меня нет сил поднять себя. Я замёрзла на холодном гранитном полу, тело затекло, но я не собираюсь вставать. За окном уже пробуждающаяся Москва. Я даже рассвет не заметила и теперь равнодушно смотрю на бездушный город в бело-синем свете. Наверное, когда моя испепеляющая боль и чернь уйдут, без Жени у меня будет внутри также холодно. Останется одна бело-синяя ледяная пустыня.

— Тат, — чувствую прикосновение его горячих рук, — вставай, пойдём. Почки себе застудишь.

У меня нет сил что-то сказать, я даю ему себя поднять и дотащить до спальни. Боюсь всё испортить и веду себя, как кукла. Позволяю раздеть себя и уложить в кровать. Накрыть одеялом. Замираю и жду его дальнейших действий. Если он сейчас ляжет рядом и обнимет меня, я, наверное, вознесусь на небеса от счастья.

Но он стоит молча у изножья. Боюсь встретится с ним взглядами и не поднимаю глаза. Я больше не смогу вытерпеть его холод.

— Что с квартирами, которые показала Римма? Они понравились тебе? — Наконец спрашивает холодно.

— Ты хочешь, чтобы я съехала?

— Да.

— Почему? — Срывается с моих губ, и я сама понимаю, как тупо это звучит в данной ситуации.

— А почему не Егору? Логично было бы.

— Что?

— Почему ты не попыталась соблазнить Егора? Око за око, брат за сестру. Не догадалась?

— Жень, не надо, прошу тебя!

— Я просто не понимаю, что было правдой, а что нет. Дэмн! Когда ты решила выкорчевывать мои чувства? Здесь? Когда я тебе душу излил? Или на пляже, после того как я тебя спас? Может, на корабле, когда я, как последний идиот, думал, что меня снова любовью наградили? Когда? Когда самозабвенно трахалась со мной все эти дни? Когда, блядь, когдаааа?

— Же-е-е-е-ень, — мои губы так дрожат, что я не могу сказать что-то в своё оправдание.

— Знаешь, я тонул в твоих невинных глазах оленёнка. Видел, точнее сейчас понимаю, что хотел видеть в них доброту, невинность и свет. Но это омуты бесовские, что засосали меня, чтобы окончательно добить.