Книга Чудо для Hot-табыча, страница 31 – Влада Ясная

— Я сдал, да, — перебил он. — И у меня всё в порядке. Значит, дело в тебе.

— Но я не проверялась! Ты даже не дал мне сходить к врачу!

— А смысл? — он поднял на меня глаза, и в них было что-то, отчего внутри всё оборвалось. — Денег на ЭКО нет, на лечение тоже. А если у тебя вообще ничего не работает? Только время терять. Давай просто примем как факт: детей не будет.

— Вадь, но мы же мечтали! Мы квартиру побольше хотели, чтобы дети были...

— Мечтать не вредно, — усмехнулся он. — Вредно — не иметь головы на плечах. Смирись, Надь. Ты неспособная. Такая, какая есть.

Я тогда разревелась. В голос, в истерику. А он встал, налил себе чаю и ушел в комнату смотреть телевизор. Через час я услышала, как он с кем-то переписывается в мессенджере и посмеивается.

Потом, уже после развода, когда я случайно нашла в старых вещах результаты его «обследования» — фамилия была не его, а какого-то постороннего мужика. Он просто скачал из интернета первый попавшийся документ, чтобы не платить за настоящие анализы и свалить всё на меня. Чтобы я чувствовала себя виноватой. Чтобы не способной. Чтобы молчала и не пилила его насчет детей, которых он, оказывается, и не планировал заводить.

А я поверила. Год верила. Год считала себя пустой, неполноценной, бракованной. Год позволяла ему жалеть меня и снисходительно похлопывать по плечу со словами «ничего, Надь, бывает, не убивайся».

Сколько во мне тогда умерло? Сколько раз я плакала в подушку, думая, что никогда не узнаю, как это — держать на руках своего ребенка, кормить его, укачивать, целовать в пахнущую молоком макушку?

Тимофей вдруг затихает. Смотрит на меня мокрыми глазами, шмыгает носом и тянет ручку к моему лицу. Трогает щеку, гладит, будто утешает.

— Ты чего? — шепчу я, и голос срывается.

А он вдруг улыбается. Беззубой, младенческой улыбкой, от которой сердце сжимается в тугой комок.

Я прижимаю его крепче и чувствую, как по щекам текут слезы. Просто текут сами, я даже не всхлипываю. Сижу на полу кухни с чужим ребенком на руках и реву. Тихо, беззвучно, как дура.

— Прости, — шепчу ему. — Прости, малыш. Это я не от тебя, это я просто... Просто я тоже когда-то мечтала. О тебе. О таком маленьком, теплом, пахнущем молоком. Думала, что научусь быть мамой. Что у меня получится. А мне сказали, что я неспособная. Что я пустая. И я поверила. Понимаешь? Поверила.

Тимофей не понимает. Он просто тянет руки к моим волосам, наматывает на кулачок и довольно агукает. А я сижу и смотрю на него и думаю: а ведь Вадик — настоящий кусок дерьма. Он не просто изменил мне с той девицей. Он убил во мне надежду. Он заставил меня считать себя хуже, чем я есть. Он лишил меня права мечтать.

Вскипает чайник. Я встаю, все еще прижимая Тимофея одной рукой, развожу смесь, проверяю температуру на запястье — Катька когда-то показывала. Мелкий хватает бутылочку и начинает жадно сосать, прикрыв глаза. Я сажусь с ним в кресло, укутываю пледом и просто смотрю.

Спокойный. Теплый. Доверчивый.

Может, я и правда не буду мамой. Может, это не мое. Но сейчас, держа на руках этого кроху, я понимаю одну важную вещь: я не пустая. Во мне есть любовь. Огромная, неизрасходованная, которую некуда девать. И, может быть, поэтому я так отчаянно держусь за свою работу? Потому что там я могу давать — боль, удовольствие, контроль — и получать взамен благодарность? Заполнять эту пустоту?