Книга Кара для мажора. Поспорить на любовь, страница 43 – Ника Оболенская

— Ты охуел?! — дергаюсь, чтобы все-таки добраться до урода и придушить, но тело скручивает болезненным узлом.

Блять, он меня пинал, что ли?

— Я чо вам сказал, черти?! — высовывается из кабинета рожа недовольного мента. — Хотите на пятнадцать суток присесть?!

Молча сверлю взглядом Чуму, расчленяя его на куски.

— Ничего не было. — Впервые правда режет стеклом.

— Я. Ее. Видел, — отчеканивает Чума, складывая руки на груди. — Иначе почему она здесь…

Чума кивнул куда-то за решетку.

Шок. Я чувствую ледяной укол прямо в сердце.

Кара? Она здесь?

Мне нужно ее увидеть!

Я пытаюсь вскочить, но лишь загибаюсь от боли. Кое-как добираюсь до решетки, вцепляюсь непосоущнвсм пальцами в прутья. Я вдыхаю помятыми ребрами побольше воздуха…

… и в этот момент где-то с грохает дверь. Слышу топот ног. Кто-то идет сюда быстрым, уверенным шагом.

Мимо проносится бритый мужик с перекошенным лицом в сопровождении еще двоих в погонах.

Дежурный едва из штанов не выпрыгивает, когда выходит к ним.

Все вместе они скрываются из виду.

Мое сердце заходится в нихуевом таком предчувствии.

И оно, сука, не обманывает.

Кара. Она идет рядом с бритым, опустив голову. На плечах его пиджак, белое платье испачкано в бурых разводах. Вид подавленный, разбитый. Будто замороженная.

— Кара! — зову сипло, не контролируя себя, цепляюсь в жесткие прутья решетки.

Она не поворачивается. Идет мимо. Будто не слышит.

Зато бритый меня прекрасно услышал. Он резко останавливается напротив нашей с бомжами камеры. Медленно поворачивает голову в мою сторону.

В момент, когда встречаемся взглядами, понимаю, что мне пизда.

В его глазах — не просто ярость. Там глухая, ледяная ненависть. Под тонкой пленкой спокойствия.

Бритый ничего не говорит. Просто взвешивает меня этим взглядом. Как дерьмо. И отворачивается.

Они двигаются к выходу, а у меня все внутри переворачивается в невообразимое месиво. Высасывается куда-то. И остается только пустота.

Пустота.

Я застрял в ней с того самого момента, как обшарпанная дверь с глухим лязгом захлопнулась за Карой и тем мрачным бритоголовым.

В ушах до сих пор стоит противный звон. Звуки проникают как через фильтр. Перед глазами — не грязные стены, а беспощадная нарезка кадров: моя рука, впившаяся в ее тонкие запястья; ее расширенные глаза, залитые ужасом и обидой; ее сгорбленная, будто сломанная пополам фигура в коридоре; пальцы, до побелевших костяшек сжимающие полы пиджака.

Хуёвее ситуации не придумаешь. Дно пробито.

Затылком упираюсь в холодный камень стены. Холод просачивается через поры, но не может пробить оцепенение внутри.

Чувствую взгляд Чумы. Он скипидаром дерет кожу.

Мы молчим. Напряжение в воздухе — натянутая струна, готовая лопнуть и раскроить до крови пальцы.

Даже бомжи присмирели и тупо спят, смердя, как кучи дерьма.

Не знаю, сколько проходит времени — ни часов, ни телефона мне не оставили, — но, когда дверь очередной раз оглушительно хлопает и раздается знакомый голос отца, я весь подбираюсь.

Честно, я думал, увидеть рожу Сафонова или Панченко.

Но никак не ожидал увидеть здесь его.

Тяжелые, мерные шаги останавливаются у решетки.

Лицо — каменное. По сведенным от напрчжения желвакам, побелевшим крыльям носа видно — бешенство кипит в нем.

Каждый раз, когда я вижу его в таком состоянии, во мне просыпается старая, глупая потребность дерзить.