Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 203 – Елена Михалкова

— На шее, на веревочке подвешены. Очень трогательно.

— Вот именно. Полезешь к нему – Чума тебе просто шею свернет.

— Что ты предлагаешь?

Саня непроизвольно потер лоб. Как получилось, что он стал главным и должен что-то предлагать? Макар смотрел на него серьезно и внимательно, а Генка так даже благоговейно. Они были уверены, что у него есть идея.

— Идеи у меня нет, – сказал Симонцев. – Ясно одно: Чуму нам не убить. Надо действовать иначе.

* * *

Разумеется, Макар запротестовал. Он-то как раз полагал, что Чуму надо именно что убить. Что Саня сам употребил слово «завалить», и оно совершенно правильное.

Симонцев покачал головой.

— Завалить – в прямом смысле. Уронить. И связать.

— Нейтрализовать, получается?

— Ага. Нейтрализовать.

— Как ты себе это представляешь?

— А как ты представляешь, что мы его убиваем?

Илюшин представлял это ярко и выпукло.

— Лампу можно разбить, – говорил он, показывая на потолок. – Все лампы выбить, свет оставить только в сортире. Чума зайдет, наброситься на него, перерезать горло осколком. Или гвоздь стащить в забое, в глаз ему всадить или в артерию… Что еще? Задушить. С веревкой проще всего.

Он набрасывал и набрасывал идеи, и чем дольше Симонцев слушал, тем тверже убеждался, что ничего из перечисленного они делать не будут. Ему показалось, что и сам Макар в глубине души это понимает.

— Ген, давай ты побудешь Чумой. – Он поднялся и сунул Макару карандаш. – А ты его убивай. Гвоздем или чем ты там собирался? Осколком? Давай-давай. Ген, привстань на цыпочки.

— Я даже на цыпочках Чуме не достаю до уха!

— Все равно, надо попробовать.

Макар вился вокруг Генки. Подпрыгивал и пытался достать до глаза. Полоснуть по шее, хотя они совместно решили, что от осколков лампы в этом не будет никакого толку, это же не зеркало. Все упиралось в огромную физическую силу Чумы и его почти полную невосприимчивость к боли.

— Ты даже Генку не смог бы так убить, – сказал Саня, когда они испробовали все, что можно. – Я в него нож всадил шесть или семь раз. А может, и больше. Он даже не поморщился.

— А при мне он палец дверью прищемил и рыдал полчаса, – упрямо сказал Макар.

— Это другое. Он от ерунды рыдает, от испуга. А если ты его ткнешь гвоздем, который, между прочим, еще найти надо, он даже не почувствует, только обозлится.

Илюшин шлепнулся на ковер и мрачно посмотрел на них исподлобья.

— Эта сволочь над нами столько издевалась, а вы хотите его в живых оставить?

Авторитет Макара был для Симонцева незыблемым. Но сейчас, под встревоженным взглядом Генки, он очень тщательно обдумал вопрос и без тени сомнения сказал:

— Да. Я, по крайней мере, хочу. Это не мы должны его наказывать…

— А кто, блин? Милиция?

— Хотя бы.

— Ты больше всех мечтал, чтобы он сдох. Столько времени мне на мозги капал…

— Макар, ты его не прикончишь, – терпеливо сказал Симонцев. – У нас будет только одна попытка. Если не получится, Кабан от нас избавится и притащит сюда новых пацанов. Ген, ты-то что думаешь?

Генка плюхнулся рядом с Илюшиным и похлопал его по плечу:

— В другой раз убьем. Давай прикинем, как его… это… Обезвредить.

* * *

Они перепробовали все. Душили Чуму, прыгали на него все вместе, пытаясь повалить на пол; били в глаза и в пах; изобретали яд, от которого он должен был потерять сознание; кокали лампочки и накидывали на него одеяло, когда он входил в камеру… Симонцев дошел до того, что вспомнил скандинавские легенды и примерил на Чуму роль кузнеца Велунда, которому перерезали сухожилия, хотя сам же убеждал Макара, что нож им не протащить в шахту ни при каких условиях. Чума стоял как гора. Хуже – как горный тролль, как каменный великан. Он расшвыривал их, и они летели, точно запущенные невидимой каруселью. Он разбивал им головы об стену. Он ломал им кости. С каждой новой воображаемой попыткой он становился все сильнее и наконец превратился в непобедимое чудовище. В Кинг-Конга. В зловещее божество, похожее на гигантскую неваляшку.