Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 21 – Елена Михалкова

— Нет, – сказал Сергей.

— Относительно, – одновременно с ним сказал Илюшин.

Боричев вздохнул.

— Серафим сопротивлялся изо всех сил. Его пичкали музеями, а ему нужен был спорт. Жесткий и справедливый тренер – вот кого надо было искать! Но когда я заикнулся про бокс, Алина меня чуть живьем не съела. «Будут все время бить по голове – станет дураком!» Лучше дураком, чем мерзавцем. А они растили из него мерзавца, сами того не понимая. Его ставили в ситуацию, когда он вынужден был постоянно врать и выкручиваться. Человек привыкает так действовать. А ведь сами они, и Алина, и Костя – приличные и действительно порядочные люди.

— А вы? – неожиданно спросил Макар. – Что вас связывает с Серафимом?

Боричев всерьез задумался. Наконец он поднял на Илюшина потемневший взгляд.

— Это прозвучит странно, понимаю. Но мы с ним стали друзьями. Да, он воровал, он постоянно всех обманывал, но я всегда знал, что это пройдет, нужно только время. Алина с мужем быстро устали от несовпадения мечты и реальности. Два года – и все, закончилось их терпение. Я бы взял Серафима к себе, но одинокому мужчине, как вы понимаете, ребенка никто не отдаст. Когда я в очередной раз критиковал Алинины методы воспитания, мы напрочь рассорились. Случился некрасивый скандал. Теперь она от меня ни денег не берет, ни советов не принимает.

Боричев помахал рукой, разгоняя остатки дыма, и закрыл окно.

— Пиццу вы зря не съели сразу. Полежавшая она уже не та.

Темнота была вязкая, с запахом гудрона. Саня Симонцев выкарабкивался из нее, как из смирительной рубашки: отчаянно и без всякого проку. А затем сдался – и сразу откуда-то пришел свет.

— Прочухался вроде, – сказали невдалеке.

— Э, дружище! – позвал мальчишеский голос. – Просыпайся! Рота, подъем!

— Илюха, да оставь ты его, чо…

— Нет, он долго уже спит, нехорошо это. На вот, дай ему.

Сане смочили лицо. Он разлепил веки и понял, что гудрон ему почудился. Вокруг пахло, но чем-то странным: запах был тяжелый, сырой, как от грибов, забытых под дождем на крыльце. Дождь… Он вспомнил, что начинался дождь. Вот почему он сел в ту машину. Нет, даже не сел, только подошел ближе, когда водитель, веселый бородач, замахал ему, одновременно опуская стекло.

Подошел и наклонился к бородачу.

Но и только! Лишь подался к водителю, но его куснула оса, мир вокруг с готовностью покачнулся и уехал из-под ног. Его приняли чьи-то заботливые руки. Потом тряска, такая сильная, что ему грезились лошади: бесконечная карусель, на которую он, маленький, упрашивал маму купить билет, а когда наконец оказался на вожделенном черном скакуне, его мгновенно укачало. Это было несправедливо.

Такое же ощущение овладело им и сейчас, еще до того, как он открыл глаза. Случилось что-то очень несправедливое.

Саня сел, чувствуя, как все плывет.

— На, глотни! – гнусаво сказали рядом.

Он отпил из бутылки, ополоснул лицо и огляделся. Мир наконец-то остановил свое тошнотворно-плавное движение, и Симонцев недоуменно замигал.

Сначала он подумал про казарму. Вокруг него всегда много говорили про армию – не родители, естественно, а мальчишки, причем всех возрастов. У кого-то старший брат служил, кто-то подслушал взрослые разговоры… Тринадцатилетнему Сане армия представлялась местом жутковатым, но волнующим. Миром взрослых мужчин и странных порядков. Но в первую очередь он воображал ее серой, цементно-серой.